Есть художники, чьё имя со временем превращается в прилагательное. «Рубенсовская женщина», «рубенсовские формы» — эти выражения знает даже тот, кто ни разу не был в музее. За ними стоит Питер Пауль Рубенс (1577–1640), фламандец, дипломат, эрудит и неутомимый труженик, который в первой половине XVII века сделал Антверпен одной из живописных столиц Европы. Его искусство — это гимн полноте бытия: телам, движению, свету, изобилию земных плодов и небесных сил. Там, где итальянцы искали равновесия, а голландцы — тихой правды повседневности, Рубенс искал энергию, и находил её в избытке.
Путь от Антверпена до Италии
Рубенс родился в семье, которую превратности религиозных войн забросили в немецкий Зиген, но детство и юность его прошли в Антверпене — большом торговом городе, всё ещё богатом, несмотря на упадок после отделения северных провинций. Он получил хорошее гуманистическое образование, свободно владел латынью и несколькими языками, и это позже сделало его не просто ремесленником кисти, а собеседником государей.
Решающими стали восемь лет, проведённые в Италии (примерно с 1600 по 1608 год). Молодой фламандец служил при дворе герцогов Гонзага в Мантуе, копировал и внимательно изучал великих — Тициана прежде всего, а также Микеланджело, Рафаэля, Караваджо. От венецианцев он взял цвет и свободу мазка, от римлян — монументальность и знание античности. Италия научила его мыслить крупно: не отдельной фигурой, а всей композицией, наполненной дыханием.
Вернувшись на родину в 1608 году, отчасти из-за болезни матери, Рубенс быстро занял положение первого живописца Фламандии. Эрцгерцоги Альбрехт и Изабелла, правившие Южными Нидерландами, сделали его придворным художником, но позволили остаться в Антверпене — там кипела работа и складывалась его собственная мастерская.
Примерно в это же время он женился на Изабелле Брант, дочери видного антверпенского юриста. Двойной портрет в беседке из жимолости, где супруги сидят рядом, спокойные и уверенные, — редкий для той эпохи образ семейного счастья и одновременно манифест успеха молодого мастера, одетого с продуманной элегантностью.
Энергия, плоть и цвет
Чтобы понять Рубенса, достаточно постоять перед любым его большим холстом. Фигуры не позируют — они действуют: поворачиваются, тянутся, падают, обнимаются. Композиция строится по диагоналям и спиралям, взгляд не находит покоя и всё время движется по кругу. Это и есть барокко в чистом виде — искусство, которое хочет захватить зрителя, вовлечь его в разворачивающееся на глазах событие.
Особая тема — человеческое тело. Рубенс писал плоть как никто: тёплую, живую, светящуюся изнутри. Его знаменитые полнокровные женские фигуры — не случайность вкуса, а осознанный идеал. В цветущем, щедром теле он видел образ самой жизни, её плодородия и здоровья. Кожа у него переливается перламутровыми, розовыми, голубоватыми оттенками, и эта переливчатость — прямое наследие Тициана, доведённое до нового богатства.
Аллегория «Изобилие» — почти буквальное выражение этого мироощущения: женская фигура с рогом, полным плодов, воплощает щедрость природы. У Рубенса аллегория никогда не бывает сухой отвлечённостью; она дышит теплом реальной натуры.
Рубенс — это Гомер живописи.— Эжен Делакруа
Эти слова французского романтика, боготворившего фламандца, хорошо передают масштаб. Как в эпосе, у Рубенса всё крупно, полнозвучно, избыточно — и в этой избыточности есть своя гармония.
Античность, охоты и великие циклы
Рубенс был человеком учёным, и мифология была для него родным языком. Он охотно писал сюжеты из Овидия — купания богинь, превращения, любовные истории олимпийцев. В таких вещах, как «Диана и Каллисто», сплетаются несколько его излюбленных мотивов: обнажённая натура на фоне пейзажа, драматическая завязка (разоблачение провинившейся нимфы) и та особая напряжённая тишина перед взрывом чувств, которую барокко так любило.
Отдельная страница — знаменитые «охоты». Рубенс поднял этот жанр до уровня героической драмы. Сцены травли львов, кабанов, гиппопотамов превращаются у него в клубок сплетённых тел — людей, коней, зверей, — где ярость и страх спрессованы в единый вихрь. «Охота на гиппопотама и крокодила» — образец такой живописной бури: копья, оскаленные пасти, вздыбленные лошади образуют почти абстрактный узор силы и движения.
Но подлинный размах Рубенса раскрылся в больших декоративных циклах. Самый прославленный — серия из более чем двух десятков огромных полотен, заказанная французской королевой Марией Медичи для Люксембургского дворца в Париже. Здесь художник сумел превратить далеко не героическую биографию заказчицы в пышную аллегорическую эпопею, где реальные события переплетаются с античными божествами и парящими гениями. Такие заказы требовали не только таланта, но и организаторского гения: в одиночку написать подобное было невозможно.
Мастерская-фабрика
Здесь мы подходим к тому, что делало Рубенса не только великим живописцем, но и уникальным предприятием. Его антверпенский дом с примыкающей студией был настоящей художественной мануфактурой. Через мастерскую прошли десятки помощников и учеников, среди которых были и будущие звёзды — молодой Антонис ван Дейк, специалист по анималистике Франс Снейдерс и другие.
Система работала слаженно. Рубенс делал эскиз — небольшой, но уже наполненный жизнью набросок маслом, где определялись композиция, цвет и движение. Затем помощники переносили замысел на большой холст, каждый в меру своей специализации: кто-то писал пейзажный фон, кто-то — животных, кто-то — драпировки. Наконец мастер сам проходил по картине, «оживляя» её несколькими решающими мазками — в лицах, руках, бликах. От степени личного участия зависела и цена: заказчики понимали, за что платят.
Это не было халтурой или обманом — так устроена была живопись эпохи, и именно такая организация позволяла выполнять колоссальные заказы в срок. Рубенс охотно сотрудничал и с равными себе. Райский пейзаж «Эдемский сад с грехопадением» он создал вместе с Яном Брейгелем Старшим: тонкий мастер флоры и фауны написал изобильный мир зверей и растений, а Рубенс — фигуры Адама и Евы. Такое соавторство было в порядке вещей и ценилось особо.
Отдельно стоит сказать о Рубенсе-дипломате. Образованный, обаятельный, знавший языки и нравы дворов, он выполнял деликатные поручения между Испанией, Англией и Фландрией, стремясь к миру в раздираемой войнами Европе. За заслуги его посвящали в рыцари английский и испанский короли — честь, редкая для художника. Живопись и политика в его жизни шли рука об руку.
Наследие
Последние годы, после смерти Изабеллы и второго брака с юной Еленой Фаурмент, стали для Рубенса временем более личного, лирического искусства. Он всё чаще писал не парадные заказы, а то, что любил: жену, детей, тихие пейзажи вокруг загородного замка Стен, купленного на склоне лет. В этих поздних вещах прежняя барочная мощь смягчается теплом и созерцательностью.
Влияние Рубенса на европейскую живопись трудно переоценить. Из его мастерской вышел ван Дейк, определивший облик придворного портрета. Его свободной, цветоносной манерой вдохновлялись французы — от Ватто до Делакруа, а позже и Ренуар. Спор «рисунок против цвета», расколовший французскую Академию, во многом был спором о наследии Рубенса, чьё имя стало знаменем всех, кто ставил живописную стихию выше холодной линии.
Но главное в Рубенсе — не влияние, а редкое жизнеутверждающее чувство, которым дышит каждый его холст. В эпоху войн, эпидемий и религиозной вражды он упрямо писал мир полным, щедрым и прекрасным. Его искусство напоминает простую и почти забытую истину: сама жизнь, во всей её телесной, цветущей полноте, достойна восхищения. И потому спустя четыре столетия перед его картинами по-прежнему становится теплее.
