Артур Шопенгауэр долго оставался философом, которого почти никто не читал. Его главный труд вышел, когда автору не было и тридцати, и десятилетиями пылился на складе, а лекции в Берлине он демонстративно назначал на те же часы, что и всесильный Гегель, — и оставался без слушателей. Признание пришло к нему только в старости, зато обрушилось лавиной: во второй половине XIX века именно Шопенгауэр стал властителем дум для писателей, композиторов и художников, а его мрачная убеждённость в том, что миром правит не разум, а слепая воля, перевернула привычные представления о человеке.
Жизнь наперекор эпохе
Шопенгауэр родился в 1788 году в Данциге, в семье состоятельного купца. Отец готовил сына к торговому поприщу и возил его по Европе, надеясь дать практическое воспитание; ранняя смерть отца освободила Артура от коммерции, оставив при этом наследство, которого хватило, чтобы всю жизнь не зависеть от жалованья и заниматься исключительно философией. С матерью, модной писательницей своего времени, отношения не сложились — они разошлись холодно и навсегда, и в этой семейной драме нередко видят исток его недоверия к людям.
Он учился в Гёттингене и Йене, увлёкся Платоном и Кантом, а докторская диссертация «О четверояком корне закона достаточного основания» стала фундаментом всей его последующей мысли. Большую часть жизни философ провёл во Франкфурте-на-Майне, замкнуто и размеренно: ранняя работа, обед в трактире, прогулка с пуделем, чтение. Он был вспыльчив, подозрителен, остёр на язык и совершенно не создан для академической карьеры. Мир, который так и не пожелал его слушать в молодые годы, он отплатил язвительным презрением, но именно это одиночество позволило ему довести собственную систему до безупречной завершённости.
Мир как воля и представление
Главная книга Шопенгауэра — «Мир как воля и представление» — строится вокруг одной мысли, которую он повторял на разные лады всю жизнь. Мир, каким мы его знаем, есть представление: всё, что нас окружает, дано нам только через сознание, в формах пространства, времени и причинности. Здесь Шопенгауэр прямо наследует Канту с его различением явления и вещи в себе. Но там, где Кант считал вещь в себе непознаваемой, Шопенгауэр делает дерзкий шаг: он утверждает, что мы всё-таки знаем её изнутри — потому что сами ею являемся.
Эта скрытая сущность мира — воля. Не разумное намерение, не божественный замысел, а безосновное, ненасытное стремление, слепой порыв к существованию, который пронизывает всё: и притяжение камня к земле, и рост растения, и голод животного, и человеческие желания. Единая мировая воля объективируется в бесчисленных формах, борющихся друг с другом за место под солнцем. Разум, которым так гордился человек, оказывается лишь поздним и подчинённым орудием этой воли — фонарём, который она несёт перед собой, чтобы вернее добиваться своего.
Пессимизм как трезвость
Из этой картины неизбежно вытекает знаменитый пессимизм Шопенгауэра. Если сущность всего — вечно неудовлетворённое хотение, то жизнь по природе своей есть страдание. Мы желаем — и мучаемся нехваткой; достигаем желаемого — и почти сразу нас настигает скука, чтобы вскоре смениться новым желанием. Между болью неутолённого стремления и пустотой пресыщения качается человеческое существование, как маятник. Счастье в этой системе имеет лишь отрицательный характер: оно есть не что иное, как временное отсутствие страдания, краткая пауза, а не самостоятельная величина.
Жизнь — это дело, которое не покрывает своих издержек.— Артур Шопенгауэр
Важно понимать, что для самого философа этот пессимизм не был позой отчаяния или капризом дурного настроения. Он считал его честностью — отказом от утешительных иллюзий, которыми люди привыкли прикрывать неудобную правду. Шопенгауэр не звал к самоубийству; напротив, он видел в нём бессмысленную ошибку, ведь оно уничтожает лишь отдельное явление, а не саму волю. Выход он искал в другом — в том, чтобы вырваться из-под власти слепого хотения, приглушить его, перестать быть его послушным орудием.
Спасение в искусстве
Первую, временную передышку от диктата воли Шопенгауэр находил в искусстве, и его эстетика — едва ли не самая живая и влиятельная часть всего учения. Когда мы бескорыстно созерцаем прекрасное — картину, статую, пейзаж, — мы на миг перестаём желать. Мы забываем о собственных интересах, о выгоде и опасности, и становимся, по его выражению, чистым, безвольным субъектом познания. В этом созерцании нам открываются вечные идеи — устойчивые праобразы вещей, стоящие выше суеты единичного.
Особое, высшее место он отводил музыке. Все прочие искусства, полагал Шопенгауэр, изображают идеи, то есть отражают волю опосредованно; музыка же не изображает ничего внешнего — она есть прямой слепок самой мировой воли, её непосредственный язык. Оттого она действует на нас так глубоко и говорит с сердцем помимо всяких понятий. Эта мысль произвела огромное впечатление на композиторов, и прежде всего на Рихарда Вагнера, который увидел в философе родственную душу и признал его влияние на своё творчество.
Сострадание и мудрость Востока
Эстетическое избавление кратко, и Шопенгауэр искал более прочный путь. Он находил его в этике сострадания и в отрицании воли к жизни. Основой нравственности он считал не долг и не расчёт, а сострадание — способность увидеть в чужом страдании своё собственное, распознать за пеленой отдельных существ единую сущность мира. Тот, кто по-настоящему это переживает, перестаёт цепляться за себя; в пределе он приходит к аскезе, к тихому отречению от желаний, к угасанию слепой воли в самом себе.
Здесь особенно заметно влияние восточной мысли, и Шопенгауэр был одним из первых европейских философов, кто отнёсся к ней всерьёз. Он с восхищением читал латинский перевод Упанишад, интересовался буддизмом и держал на столе изваяние Будды. Его идея избавления от страдания через угасание желаний явно перекликается с индийскими учениями, а понятие иллюзорной пелены явлений он прямо сближал с индийским покровом Майи. При этом он не был простым подражателем: он самостоятельно пришёл к близким выводам на почве кантовской философии и с радостью узнал в древней восточной мудрости подтверждение собственных мыслей.
Наследие
Поздняя слава Шопенгауэра оказалась долгой и плодотворной. Его сумрачная и предельно ясная проза, свободная от тяжеловесного жаргона немецких кафедр, сделала философию делом живого чувства. Ему многим обязан молодой Ницше, который сначала боготворил учителя, а затем яростно с ним спорил, превратив шопенгауэровскую волю к жизни в собственную волю к власти. Через понятие слепой, дорациональной воли Шопенгауэр протянул нить к психологии бессознательного и к Фрейду. Толстой, Тургенев, Томас Манн, Борхес — список писателей, признававших его влияние, огромен.
Сегодня далеко не все готовы разделить его мрачные выводы, и строгую метафизику единой воли трудно принять буквально. Но Шопенгауэр остаётся необходимым собеседником. Он с редким мужеством поставил вопросы, которые мы предпочитаем обходить: о цене желания, о природе страдания, о том, чего на самом деле стоит человеческое существование. И он напомнил, что философия — это не только выстраивание систем, но и попытка честно взглянуть в лицо жизни, не отводя глаз.
