Есть мыслители, чья слава приходит рано и стремительно, а зрелость проходит в тени учеников, обогнавших учителя. Фридрих Вильгельм Йозеф Шеллинг был именно таким. В двадцать с небольшим лет он уже читал лекции в Йене, спорил на равных с Фихте и Гегелем, а его идеи будоражили целое поколение немецких романтиков. Он мечтал примирить то, что новоевропейская мысль привыкла разводить по разные стороны: природу и дух, свободу и необходимость, знание и красоту. И среди всех путей к этому примирению один он ценил особенно — путь искусства.
Ранний гений из Вюртемберга
Шеллинг родился в 1775 году в тихом вюртембергском городке, в семье пастора и учёного-богослова. Мальчик рано обнаружил редкие способности к языкам и отвлечённому мышлению, и его отправили учиться в знаменитую Тюбингенскую духовную семинарию — Штифт. Там судьба свела его с двумя сверстниками, чьи имена навсегда встанут рядом с его собственным: поэтом Фридрихом Гёльдерлином и Георгом Вильгельмом Фридрихом Гегелем. Трое молодых людей делили комнату, зачитывались Кантом и Спинозой, восторженно следили за событиями Французской революции и мечтали о новой философии, которая была бы столь же живой и вдохновляющей, как поэзия.
Шеллинг созревал раньше товарищей. Ещё студентом он публиковал работы, которые заметили крупнейшие умы эпохи. Философия Канта только что перевернула представления о познании, а Фихте пошёл дальше, поставив в центр всего деятельное «Я». Молодой Шеллинг жадно впитывал эти идеи — и почти сразу почувствовал их узость. Если всё сводится к активности мыслящего субъекта, то что же тогда природа? Неужели лишь безжизненный материал, косная преграда, которую дух должен преодолеть? Такой ответ его не устраивал.
Природа как живой дух
Отсюда родилась натурфилософия Шеллинга — быть может, самая смелая его затея. Он отказался видеть в природе мёртвый механизм, послушный внешним законам. Природа для него — не машина, а нечто становящееся, растущее, творящее. Она пронизана деятельными силами, которые вечно борются и уравновешивают друг друга: притяжение и отталкивание, полюс и противополюс. Из этой скрытой игры противоположностей рождается всё многообразие форм — от кристалла до живого организма, от магнита до человеческого сознания.
Шеллинг любил повторять, что природа есть как бы дремлющий дух, а дух — пробудившаяся природа. Между ними нет непроходимой пропасти: это две ступени одного восхождения. Косная материя, растение, животное, наконец мыслящий человек — всё это единая лестница, по которой природа поднимается к самосознанию. В человеке она словно впервые открывает глаза и смотрит на самоё себя. Такой взгляд опьянял современников. Немецкие романтики — Новалис, братья Шлегели — увидели в шеллинговской натурфилософии поэтическое оправдание своего чувства мира как одушевлённого целого. Наука и поэзия, казалось, вот-вот сольются в единое видение.
Философия тождества
К началу 1800-х годов Шеллинг сделал следующий, решающий шаг. Если природа и дух — лишь два лика одного, то должно существовать то первичное начало, где они ещё не разделены, где субъект и объект, мыслящее и мыслимое совпадают. Это начало он назвал абсолютным тождеством. Абсолют не есть ни только природа, ни только сознание — он есть их безразличная основа, точка, из которой оба расходятся, как два луча из общего источника.
В этом и состоит знаменитая философия тождества. Всё сущее — лишь разные степени, разные «потенции» одного и того же абсолютного. Различие между материей и мыслью не качественное, а количественное: где-то перевешивает объективное, где-то субъективное, но ткань бытия повсюду одна. Такая картина мира близка Спинозе с его единой субстанцией, но у Шеллинга она динамична, наполнена жизнью и развитием. Абсолют не застыл — он вечно разворачивается, порождая из себя ступени природы и духа.
Оставался, однако, трудный вопрос. Если абсолют — по ту сторону всякого различия субъекта и объекта, то как вообще можно его познать? Обычное рассудочное мышление всегда раскалывает мир надвое: вот я, познающий, а вот вещь, которую я познаю. Рассудок бессилен схватить то, что лежит прежде этого раскола. И здесь Шеллинг делает ход, обессмертивший его имя в истории эстетики.
Искусство как орган философии
Есть, утверждал Шеллинг, одна человеческая деятельность, в которой противоположности примиряются наглядно и достоверно, — это художественное творчество. В создании произведения искусства сходится несводимое: сознательный расчёт мастера и бессознательное вдохновение, свобода замысла и необходимость воплощения, идея и чувственная материя. Художник знает, что делает, — и в то же время творит словно по наитию, повинуясь силе, которая больше него самого. В завершённом творении эти начала уже неразличимы: мы не можем сказать, где кончается умысел и начинается озарение.
Именно поэтому искусство становится для Шеллинга высшим свидетельством о природе абсолютного. То, что философ способен лишь помыслить отвлечённо, художник показывает воочию. Произведение искусства — это абсолют, ставший зримым, бесконечное, просвечивающее сквозь конечное. Отсюда его формула: искусство есть орган философии, её подлинный инструмент и вместе с тем её вечный образец. Красота — не украшение и не забава, а способ, каким истина является нам в чувственном облике.
Красота есть бесконечное, представленное в конечном.— Ф. В. Й. Шеллинг
В этой мысли — сердце романтического мироощущения. Не случайно поколение поэтов и живописцев приняло Шеллинга как своего философа. Он дал теоретическое оправдание тому, что романтики чувствовали сердцем: что художник — не ремесленник и не развлекатель, а посвящённый, через которого говорит сама бесконечность. Творчество переставало быть частным делом таланта и становилось событием вселенского масштаба, повторением того самого акта, каким абсолют порождает мир.
Поздний Шеллинг и тревога о свободе
Слава пришла к Шеллингу рано, но мысль его не знала покоя. Пережив личные утраты и увидев, как стремительно восходит звезда его бывшего друга Гегеля, он ушёл в напряжённые размышления о более тёмных сторонах бытия. В сочинении о человеческой свободе он задумался о том, откуда в мире зло, если основа всего — благой абсолют. Ответ его был необычен для эпохи разума: в самом первоначале, писал он, есть некая тёмная, безосновная воля, стихийная глубина, из которой лишь потом рождается свет и порядок. Свобода человека — это способность выбирать между этой тёмной основой и светлым началом, и потому она таит в себе возможность подлинного зла.
Поздний Шеллинг всё дальше отходил от чистой философии тождества, обращаясь к мифологии, откровению, к драматической истории самораскрытия божественного. Его последние лекции в Берлине слушали будущие знаменитости — среди них молодые Кьеркегор, Энгельс, Бакунин. Многие уходили разочарованными: им казалось, что стареющий мыслитель ушёл в туманные религиозные умозрения. Но были и те, кто расслышал в этих лекциях предчувствие философии будущего — тревогу о существовании, о свободе и вине, которая позже отзовётся у экзистенциалистов.
Наследие
Шеллинг умер в 1854 году, пережив и славу, и забвение. На десятилетия его затмила величественная система Гегеля, и долго казалось, что он остался лишь блестящим предвестником, ступенью на пути к чему-то большему. Но XX век вернул ему справедливость. В его натурфилософии разглядели прозрение о живом, взаимосвязанном мире — идею, созвучную сегодняшней экологической мысли. В его учении о тёмной основе бытия и о человеческой свободе увидели предвосхищение экзистенциализма и глубинной психологии. А его концепция искусства как органа философии по сей день остаётся одной из самых вдохновляющих в европейской эстетике.
Главное же, что оставил Шеллинг, — это не готовая система, а особое умонастроение. Он научил смотреть на мир как на единое живое целое, где природа и дух, знание и красота не враждуют, а перекликаются, как голоса в общей мелодии. И он вернул искусству достоинство высшего познания — напомнил, что в подлинном творении красоты нам приоткрывается сама тайна бытия. В эпоху, всё сильнее веровавшую в расчёт и механизм, это был голос иного мира — того, где истина и красота ещё говорят на одном языке.
