Есть авторы, чьё имя мы вспоминаем как памятник, и есть те, кто до сих пор спорит с нами со страниц, будто не прошло и двух с половиной веков. Готхольд Эфраим Лессинг (1729–1781) принадлежит ко вторым. Он не построил философской системы наподобие Канта или Гегеля и, кажется, не слишком к этому стремился. Его стихией была живая мысль в движении — спор, разбор, пробный ход, брошенный собеседнику вызов. Сын саксонского пастора, ставший первым в Германии профессиональным литератором, он прожил жизнь беспокойную и небогатую, но именно он научил немецкую культуру мыслить самостоятельно, судить о вещах по собственному разумению и не путать веру с принуждением.
Человек, живший пером
Лессинг родился в 1729 году в саксонском городке Каменц, в семье, где книги ценились выше достатка. Отец готовил его к богословию, и сын действительно отправился в Лейпциг учиться — но вместо кафедры проповедника выбрал театр, журналы и вечную неустроенность вольного писателя. Это был по тем временам почти неслыханный путь: жить литературным трудом, не имея ни поместья, ни щедрого покровителя, ни надёжной должности.
Он переезжал из города в город — Лейпциг, Берлин, Бреслау, Гамбург, — брался за рецензии и переводы, редактировал издания, спорил с современниками. В берлинские годы он сблизился с философом Моисеем Мендельсоном и издателем Фридрихом Николаи; из их дружбы и переписки родилось многое в немецкой эстетической мысли. Лессинг был неутомимым читателем и ещё более неутомимым критиком: он умел разобрать чужой текст до основания и показать, где мысль подлинна, а где лишь притворяется таковой.
Последние годы он провёл библиотекарем при герцогской библиотеке в Вольфенбюттеле — среди старинных рукописей и относительного покоя, которого ему так не хватало прежде. Здесь же его настигли и самые тяжёлые личные утраты, и самые ожесточённые богословские тяжбы его жизни.
«Лаокоон»: где кончается живопись и начинается поэзия
Среди теоретических работ Лессинга особое место занимает трактат «Лаокоон, или О границах живописи и поэзии» (1766). Отправной точкой служит знаменитая античная скульптурная группа, изображающая жреца Лаокоона и его сыновей, гибнущих в кольцах морских змей. Почему, спрашивает Лессинг, у Вергилия троянский жрец кричит от боли, а в мраморе его лицо хранит сдержанность, лишь намекая на страдание?
Ответ становится основой целой теории. Живопись и скульптура, рассуждает он, существуют в пространстве: они схватывают одно-единственное мгновение и потому должны выбирать не крайнюю точку страдания, а тот плодотворный момент, что позволяет воображению достроить и предыдущее, и последующее. Поэзия же разворачивается во времени: она передаёт действие, движение, последовательность событий — и потому крик, немыслимый в мраморе, вполне уместен в стихе.
Живопись пользуется совсем иными средствами и знаками, нежели поэзия: первая — фигурами и красками в пространстве, вторая — членораздельными звуками во времени.— Г. Э. Лессинг
Эта мысль о границах искусств кажется сегодня почти самоочевидной — но именно Лессинг сформулировал её с такой ясностью, что она стала общим достоянием эстетики. Он выступал против модной тогда формулы «поэзия — говорящая живопись, живопись — немая поэзия», настаивая: у каждого искусства свой материал, свой язык и свои законные пределы. Смешивать их — значит вредить обоим.
Театр и разум: борьба за немецкую сцену
Лессинг был не только теоретиком, но и практиком театра. Он мечтал о немецкой драме, свободной от рабского подражания французскому классицизму с его жёсткими правилами. В цикле статей «Гамбургская драматургия», написанных в конце 1760-х годов для недолговечного Гамбургского национального театра, он пересматривал само понятие театрального образца.
Французов, слепо чтивших «правила Аристотеля», он упрекал в том, что они усвоили букву, но упустили дух. Подлинным наследником греческой трагедии Лессинг считал скорее Шекспира — с его свободой, живыми страстями и правдой характеров, — чем безупречно правильную, но холодную французскую сцену. Театр для него был школой чувства и нравственного суждения, местом, где зритель учится состраданию и узнаёт человеческое в человеке.
Эти взгляды он подкреплял и собственными пьесами. «Мисс Сара Сампсон» открыла немецкой сцене жанр мещанской трагедии, где страдают не короли, а обычные люди. Комедия «Минна фон Барнхельм» стала одной из первых по-настоящему национальных немецких комедий, а «Эмилия Галотти» — острой драмой о власти и достоинстве личности.
«Натан Мудрый» и мужество терпимости
К концу жизни Лессинг оказался втянут в жестокий богословский спор. Он опубликовал фрагменты рукописи покойного вольнодумца Реймаруса, подвергавшие критике буквальное понимание Писания, и вступил в ожесточённую полемику с ортодоксальным пастором Гёце. Когда власти фактически запретили ему печатать богословские сочинения, Лессинг, по его собственному выражению, решил вернуться к своей «старой кафедре — театру».
Так родилась драматическая поэма «Натан Мудрый» (1779) — вершина его творчества и завещание его мысли. Действие происходит в Иерусалиме эпохи Крестовых походов, где сталкиваются иудей, христианин и мусульманин. В сердце пьесы — знаменитая притча о трёх перстнях: отец, любящий всех троих сыновей одинаково, заказывает два неотличимых дубликата единственного подлинного кольца, так что ни один из наследников не может доказать, что именно его вера — истинная.
Смысл притчи прозрачен и дерзок для своего времени: ни одна из трёх религий не вправе притязать на исключительное обладание истиной, а подлинность веры доказывается не спором и не насилием, а делами любви и добра. Прообразом мудрого Натана многие видели друга Лессинга, философа Мендельсона; вся пьеса — страстный гимн человеческому братству поверх конфессиональных границ. В эпоху, когда религиозная нетерпимость ещё считалась нормой, это был акт немалого гражданского мужества.
Наследие: воспитание рода человеческого
В поздней работе «Воспитание рода человеческого» Лессинг высказал мысль, ставшую своего рода итогом его размышлений: человечество движется к зрелости постепенно, и разные религии суть ступени этого воспитания, ведущие людей к разуму и нравственной автономии. История для него — не череда случайностей, а медленное взросление духа.
Лессинг умер в 1781 году, небогатым и утомлённым тяжбами, — в том самом году, когда вышла кантовская «Критика чистого разума». Он не дожил до великих философских систем, которые вскоре прославят немецкую мысль, но во многом расчистил для них дорогу. Гёте и Шиллер, романтики и просветители следующего поколения — все они выросли на его критике, его ясности, его требовании думать самому.
Сегодня Лессинга помнят как совесть немецкого Просвещения. Его «Лаокоон» до сих пор открывает разговор о природе искусств, а «Натан Мудрый» звучит удивительно современно всякий раз, когда мир вновь искушается делить людей по вере. Лессинг оставил нам не догму, а метод — привычку к честному сомнению, уважение к чужой правде и веру в то, что разум и терпимость способны сделать человека человечнее. Это наследие не стареет.
