Есть мыслители, чьё имя редко звучит громко, но чьи идеи незаметно вошли в самый воздух, которым мы дышим, рассуждая об истории, народах и языке. Иоганн Готфрид Гердер (1744–1803) — именно такой. Пастор, критик, поэт, философ и неутомимый собиратель — он первым с такой силой сказал, что человечество не движется единой колонной к одной и той же цели, а раскрывается множеством непохожих культур, и каждая из них по-своему полна и ценна. Из этого простого на первый взгляд наблюдения выросли целые направления мысли: философия истории, сравнительное языкознание, интерес к фольклору и, в конечном счёте, само немецкое чувство нации.
От Восточной Пруссии к веймарской славе
Гердер родился в небольшом городке Морунген в Восточной Пруссии, в семье скромного достатка. Путь его в науку был извилист: он учился в Кёнигсберге, где слушал лекции Иммануила Канта — тогда ещё не автора великих «Критик», а живого, ироничного преподавателя, открывавшего студентам географию, астрономию и новую философию. Там же судьба свела молодого Гердера с Иоганном Георгом Гаманом, «магом Севера», чьи тёмные, пронизанные религиозным чувством размышления о языке и вере оставили в ученике глубокий след.
Молодость Гердера прошла в дороге и в проповеднических кафедрах — Рига, затем странствие морем во Францию, встреча в Страсбурге с юным Гёте, которого он буквально заразил любовью к народной песне, к Шекспиру и к готике. Именно Гердер во многом задал тон движению «Бури и натиска». Позже, уже зрелым человеком, он осел в Веймаре, получив по протекции Гёте должность придворного проповедника, и оставался там до конца жизни, работая среди того блистательного круга, что сделал маленький герцогский город столицей немецкой культуры.
Язык как рождение мысли
Один из самых знаменитых текстов Гердера — увенчанный премией Берлинской академии трактат о происхождении языка. Вопрос стоял остро: дан ли язык человеку свыше, богом, или человек создал его сам? Гердер отвергает обе крайности. Язык не был подарен готовым с небес, но и не является случайным изобретением, как монета или колесо. Он рождается из самой природы человека — из особого способа, которым тот воспринимает мир.
Животное, говорит Гердер, накрепко привязано к своему кругу инстинктов и потому не нуждается в словах. Человек же существо «недостаточное», лишённое надёжных инстинктов, зато наделённое тем, что философ называет способностью к сосредоточенному вниманию, — умением остановиться на предмете, выделить его, узнать по признаку. И как только человек мысленно отмечает: «вот это — то, что блеет», — в нём уже рождается внутреннее слово. Язык, таким образом, не оболочка для готовой мысли, а сама форма, в которой мысль впервые становится возможной. Эта идея — о неразрывности языка и мышления — окажется поразительно живучей и через столетия отзовётся у лингвистов и философов XIX и XX веков.
Народный дух и множественность культур
Если язык рождается внутри народа, то и вся его культура — песни, обычаи, право, вера — есть выражение единого живого начала. Для этого начала у Гердера есть слово, ставшее почти паролем целой эпохи: Volksgeist, «дух народа». Каждый народ, подобно растению, вырастает из своей почвы, своего климата, своей истории — и приносит свои, ни на что не похожие плоды.
Отсюда — страстный интерес Гердера к фольклору. Он собирал и издавал народные песни разных стран, убеждённый, что именно в безымянной поэзии простого люда бьётся подлинное сердце нации, а вовсе не в отшлифованных подражаниях античности. Народная песня для него — голос самой жизни, непосредственный и сильный. Этим увлечением он заразил не одно поколение: собиратели сказок, включая братьев Гримм, по сути шли по проложенной им тропе.
Каждый народ несёт в себе меру своего совершенства, ни с чем иным не сравнимую.— И. Г. Гердер
Важно понять и то, чего Гердер не хотел. Его любовь к народному своеобразию не была проповедью вражды. Напротив, он резко осуждал завоевания, колониальное высокомерие и презрение европейцев к «диким» народам. Множественность культур для него означала не соперничество, а богатство — сад, в котором ценен каждый цветок. Позднее из его идей извлекали и совсем иные, националистические выводы, но самому мыслителю такое прочтение было чуждо.
Историзм: у каждой эпохи своё солнце
Самый глубокий вклад Гердера — в том, как он научил смотреть на историю. Просвещение любило мерить прошлое единой линейкой разума: Средневековье казалось ему тёмным провалом, античность — эталоном, а собственный век — вершиной прогресса. Гердер восстал против этой самоуверенности. Нельзя судить чужую эпоху по нашим меркам, настаивал он: у каждого времени свой внутренний центр тяжести, своё представление о счастье, свои задачи. Средневековый человек не был «недоразвитым» современником — он был целен и полон по-своему.
Такой взгляд принято называть историзмом, и Гердер по праву считается одним из его родоначальников. В большом незавершённом труде «Идеи к философии истории человечества» он развернул грандиозную картину: от строения космоса и Земли — к растениям, животным, человеку, а затем к народам и их культурам, растущим и сменяющим друг друга, как времена года. История у него — не механизм и не череда царских биографий, а органический процесс, живое становление человечества, движимое внутренними силами.
В этой картине уже отчётливо слышны мотивы, которые позже разовьёт немецкий идеализм. Идея о том, что дух постепенно раскрывается в истории, что каждая эпоха — необходимая ступень единого целого, что в кажущемся хаосе событий действует внутренняя закономерность, — всё это Гегель воспримет и превратит в стройную систему. Гердер здесь — предвестник, тот, кто нащупал направление, ещё не отлив мысль в строгие формулы.
Спор с Кантом и цена вдохновения
Отношения Гердера с его бывшим учителем Кантом со временем испортились. Когда Кант опубликовал свои великие критические работы, Гердер их не принял: сухая архитектура чистого разума была ему глубоко чужда. Он видел мир иначе — не как построение рассудка, а как живое, дышащее, органическое целое, где чувство, история и природа неразделимы. Кант, в свою очередь, отозвался о его «Идеях» сдержанно-критически, упрекая в недостатке строгости и избытке поэтических образов.
В этом споре — весь Гердер. Его сила и его слабость были одним и тем же. Он мыслил не понятиями, а картинами; его страницы горячи, порой сбивчивы, полны догадок, опережающих доказательства. Он не оставил замкнутой системы и не стремился к ней. Зато он умел то, что редко даётся систематикам, — вдохнуть жизнь, увидеть целое там, где другие видели части.
Наследие
Гердер умер в 1803 году в Веймаре, не завершив многих замыслов. Но посеянное им дало всходы, каких он и вообразить не мог. Из его размышлений о языке выросло сравнительное языкознание. Из его любви к народной песне — вся романтическая фольклористика. Из его историзма — целая традиция понимания истории как органического развития, питавшая и немецкий идеализм, и гуманитарные науки XIX столетия. Его идея о равноценности культур звучит на удивление современно и сегодня, когда мир заново учится ценить многообразие.
Можно сказать, что Гердер стоит на пороге между двумя эпохами — рассудочным Просвещением, из которого он вышел, и романтизмом, который во многом им и был подготовлен. Он не построил храма, но проложил дороги, по которым потом прошли многие. И если мы сегодня почти инстинктивно чувствуем, что у каждого народа есть свой голос, а у каждой эпохи — своё право быть понятой изнутри, то этим чувством мы во многом обязаны скромному пастору из Восточной Пруссии.
Гердер в портретах современников
