Когда в 1834 году огромное полотно «Последний день Помпеи» прибыло из Италии в Петербург, толпы шли смотреть на него, как на чудо. Молодой художник из семьи обрусевших французов вернулся на родину не просто мастером — национальным героем, символом того, что русская школа способна говорить на языке большого европейского искусства и быть при этом услышанной всей Европой. Имя Карла Брюллова стало нарицательным ещё при жизни: его называли «Великим Карлом», а его судьба сделалась воплощением романтического мифа о художнике-триумфаторе.
Академия и дорога в Италию
Карл Брюллов родился в 1799 году в Петербурге, в семье, где искусство было наследственным ремеслом: его отец занимался резьбой и орнаментом, а братья тоже пошли по художественной стезе. С детства мальчик рос среди карандашей и гипсовых слепков, и Императорскую Академию художеств прошёл блестяще, легко и рано выделившись среди сверстников безупречным рисунком и врождённым чувством формы.
Переломным стал отъезд в Италию в начале 1820-х годов, оплаченный Обществом поощрения художников. Именно тогда братья Брюлловы, прежде носившие фамилию Брюлло, получили её более русское звучание. Италия открыла Карлу мир античных руин, венецианского колорита и живой южной натуры. Он много копировал старых мастеров, писал жанровые сцены и постепенно вырабатывал собственный язык — сплав строгой академической дисциплины и того чувственного, тёплого света, которым дышит южная живопись.
К этому итальянскому периоду относится и знаменитая «Всадница» — парадный портрет, в котором Брюллов показал, каким свободным и щедрым может быть его кисть. Юная наездница осаживает разгорячённого коня, к ней бежит восхищённая девочка, всё полотно наполнено движением, блеском ткани и породистой грацией. Это не сухой академический этюд, а маленький спектакль, разыгранный на холсте, — и в этой театральности узнаётся будущий автор «Помпеи».
«Последний день Помпеи»
Главным трудом жизни Брюллова стала громадная историческая картина, над которой он работал несколько лет и завершил около 1833 года. Толчком послужило посещение раскопок древнего города, погибшего при извержении Везувия, а также, по преданию, опера на ту же тему, которую художник видел в Италии. Брюллов собирал материал с почти научной дотошностью: изучал слепки погибших, античные предметы, архитектуру, — но переплавил всё это в чисто романтическое зрелище.
На полотне — миг вселенской катастрофы. Небо раскалывают молнии, рушатся статуи, багровое зарево заливает мечущуюся толпу. И всё же среди ужаса Брюллов ищет не безобразие, а красоту: его гибнущие люди прекрасны, их жесты благородны, их лица полны не животного страха, а высокого страдания. Мать заслоняет детей, сыновья несут на плечах старика-отца, юноша поддерживает упавшую невесту. Композиция построена по всем правилам академической школы — с ясными группами, выверенными диагоналями, скульптурной лепкой тел, — но освещена вспышкой, превращающей классику в бурю чувств.
И был последний день Помпеи для русской кисти первый день.— Е. А. Баратынский
Эти строки Баратынского точно передали ощущение современников: картина стала событием национального масштаба. В Италии её встретили овациями, в Париже наградили медалью, а в России она превратилась в предмет общей гордости. Гоголь посвятил ей восторженную статью, увидев в полотне торжество света и человеческого достоинства над стихией. «Помпея» словно доказала, что русское искусство вышло из ученической поры и заняло место в первом ряду.
Мастер портрета
При всей громкости исторического полотна подлинная стихия Брюллова — портрет. Здесь его дар раскрывался с особой полнотой: он умел за один-два сеанса схватить не только сходство, но и самый воздух вокруг человека, его осанку, темперамент, скрытую жизнь взгляда. Парадные портреты Брюллова — это блеск атласа и бархата, породистая свобода поз, богатый, звучный колорит; камерные — тоньше, задумчивее, полны романтической грусти.
Он писал аристократок в шелках и мехах, детей, музыкантов, писателей, светских красавиц. Его модели никогда не застывают: они словно на мгновение обернулись к зрителю, придержали шаг, задержали дыхание. Брюллов умел выстроить вокруг фигуры целую среду — драпировки, пейзажный фон, отблеск южного неба, — но эта роскошь никогда не заслоняла человека, а лишь оттеняла его. В лучших вещах художник достигал того, что ценится в портрете выше сходства, — ощущения, что перед тобой не изображение, а живой, дышащий человек со своим настроением и своей эпохой за плечами. Именно портреты кормили его славу в промежутках между большими замыслами и остаются сегодня, пожалуй, самой любимой частью его наследия.
Особое место занимают работы на литературные и жанровые сюжеты, вроде «Гадающей Светланы», навеянной балладой Жуковского. Здесь Брюллов соединяет портретную конкретность с романтической атмосферой русского фольклора: девушка перед зеркалом, свеча, замерший в святочном ожидании час. Это уже не парадность и не античная героика, а тихая поэзия — доказательство того, как широк был диапазон художника.
Академизм, театральность и последние годы
Брюллов был человеком двух миров. С одной стороны — плоть от плоти академической системы: он в совершенстве владел рисунком, композицией, знанием анатомии, и позднее сам преподавал в Академии, воспитав целое поколение живописцев. С другой — романтик, для которого правила были не клеткой, а инструментом сильного впечатления. Его любовь к эффектному жесту, к драматическому освещению, к красивой позе роднит его с театром — и в этом одновременно сила и предел его искусства. Там, где следующие поколения будут искать суровую правду и обыденность, Брюллов ищет прежде всего красоту и приподнятость.
В конце 1830-х он получил заказ на роспись Исаакиевского собора — грандиозный труд, подорвавший его здоровье. Тяжёлая болезнь заставила художника оставить работу и вновь уехать в тёплые края. Последние годы Брюллов провёл в Италии, на острове близ Рима, где и умер в 1852 году, так и не завершив некоторых больших замыслов.
Автопортрет и прижизненный портрет художника
Знаменитый поздний автопортрет, написанный, по преданию, всего за несколько часов, — один из самых пронзительных образов русского искусства. Усталое, умное, чуть ироничное лицо, откинутая на кресло рука, тень пережитого во взгляде: это уже не «Великий Карл» триумфальных лет, а уставший, много передумавший человек, глядящий на себя без прикрас.
Значение и наследие
Брюллов остался в истории русской живописи фигурой рубежной. Он завершил долгую эпоху ученичества, когда отечественное искусство равнялось на Европу, и доказал, что русский мастер может стать вровень с лучшими. Его «Последний день Помпеи» открыл дорогу большой национальной исторической картине, а его портреты задали высочайшую планку мастерства, блеска и психологической точности.
Позднейшие художники-передвижники во многом отталкивались от Брюллова, споря с его театральностью и парадностью во имя простой жизненной правды. Но именно этот спор говорит о масштабе: с Брюлловым нельзя было не считаться. Он остаётся вершиной русского романтизма — художником, соединившим академическую выучку с живым огнём чувства, и одним из тех редких мастеров, чьё имя стало символом самой идеи артистического триумфа.
