Есть имена, вокруг которых легенда и история сплетаются так плотно, что разделить их почти невозможно. Нагарджуна — одно из них. Буддийская традиция чтит его как второго Будду, как человека, вернувшего людям сокровенные тексты из подводного царства нагов, как алхимика и врачевателя. Историк же видит фигуру более скромную и оттого не менее удивительную: индийского монаха и мыслителя, жившего, по всей вероятности, во II веке нашей эры, который несколькими короткими трактатами перевернул понимание того, что значит существовать. Его философия не строит новых миров и не населяет их богами — она, напротив, разбирает мир на части, чтобы показать: ни одна из этих частей не стоит на собственном основании.
Между легендой и историей
О жизни Нагарджуны мы знаем прискорбно мало, и почти всё известное приходит из позднейших житий, написанных спустя столетия. Родом он был, вероятно, из южной Индии, из брахманской семьи, и связывают его чаще всего с монашеской и учёной средой, а традиция помещает его близ великого центра учёности — Нагарджунаконды, носящей его имя. Даты его жизни размыты: осторожнее всего говорить, что расцвет его деятельности пришёлся на первые века нашей эры. Легенды щедро дополняют этот скудный остов. Согласно самой известной из них, наги — змееподобные хранители мудрости — открыли ему тексты Праджняпарамиты, «запредельной мудрости», которые Будда некогда оставил на их попечение, ибо мир ещё не был готов их принять. Отсюда и первая часть имени — «нага».
Эту деталь легко отбросить как красивый вымысел, но в ней скрыт важный смысл: Нагарджуна воспринимался не как автор новой доктрины, а как истолкователь уже сказанного Буддой — тот, кто извлёк на свет глубинный слой учения. Позднейшая традиция причислила его к восьмидесяти четырём махасиддхам, великим подвижникам-чудотворцам, и изображала в окружении нагов, чьи капюшоны венчают его голову подобно нимбу.
Мадхьямака: срединный путь
Школа, которую основал Нагарджуна, получила название мадхьямака — «учение о срединном». Само слово отсылает к сердцевине проповеди Будды: истина лежит посередине между крайностями. Но если исторический Будда говорил прежде всего о срединном пути между аскетическим самоистязанием и потворством страстям, то Нагарджуна перенёс этот принцип в область метафизики. Его срединный путь пролегает между двумя соблазнами мысли — между этернализмом, верой в то, что вещи обладают прочным, вечным бытием, и нигилизмом, утверждением, будто ничего вовсе нет.
Обе крайности, по Нагарджуне, ложны. Сказать, что вещь есть сама по себе, — значит не заметить, что она возникает лишь в сцеплении причин и условий. Сказать, что её нет вовсе, — значит отмахнуться от очевидного опыта, в котором вещи действуют, сталкиваются, рождаются и гибнут. Истина в том, что вещи существуют — но существуют условно, зависимо, взаимообусловленно. Это и есть срединная позиция, которую невозможно свести ни к простому «да», ни к простому «нет».
Главный труд Нагарджуны — «Муламадхьямакакарика», «Коренные строфы о срединности», — представляет собой цепь сжатых, почти математических рассуждений. Он берёт одно за другим фундаментальные понятия — движение, время, причинность, страдание, самого деятеля и его действие — и показывает, что каждое из них, если предположить у него самостоятельное бытие, рассыпается в противоречиях. Метод его не позитивный, а разрушительный: он не выдвигает собственных тезисов, а доводит чужие допущения до логического тупика.
Шуньята: пустота, которая не есть ничто
Сердце этой философии — понятие шуньяты, пустоты. Здесь легче всего впасть в недоразумение, и Нагарджуна сам предупреждал об опасности. Пустота не означает, что мир — иллюзия или что за вещами скрывается зияющее ничто. Пустота — это отсутствие свабхавы, «самобытия», собственной природы, которая существовала бы независимо от всего прочего. Вещь пуста не потому, что её нет, а потому, что она не самодостаточна: она есть лишь постольку, поскольку связана с бесчисленным множеством других вещей.
Возьмём привычный пример: колесница. Она не есть ни одна из своих частей — ни колёса, ни оси, ни кузов; но и вне частей её нет. Она — имя, накладываемое на собранное вместе, удобное обозначение для сцепления условий. Так же обстоит дело и со всем остальным, вплоть до нашего «я». Пустота, в этом смысле, — не бездна, а сама ткань взаимозависимости, оборотная сторона того, что буддисты называют взаимообусловленным возникновением.
Нет ничего, что не было бы взаимозависимо возникшим; поэтому нет ничего, что не было бы пусто.— Нагарджуна
Здесь Нагарджуна делает ход поразительной тонкости. Он вводит различие двух истин — условной и высшей. На уровне обыденной, «прикрывающей» истины вещи существуют, у них есть имена и свойства, дороги ведут в города, а лекарства исцеляют. На уровне высшей истины все они пусты от самобытия. Ошибка не в том, чтобы жить в мире имён и различий, а в том, чтобы принять эти имена за окончательную реальность. Мудрость не отменяет повседневность — она освобождает от цепляния за неё.
Критика самобытия и логика отрицания
Оружие Нагарджуны — не откровение, а рассуждение. Он редко говорит «это так»; чаще он показывает, что «это не может быть так». Знаменит его четырёхчастный разбор причинности: вещь не может произвести саму себя, ибо тогда причина и следствие совпадали бы; не может произойти из чего-то иного, ибо между разным нет связующей нити; не может — из того и другого разом, ибо это соединило бы обе несостоятельности; не может — беспричинно, ибо тогда всё возникало бы откуда угодно и когда угодно. Отвергнув все четыре возможности, он не предлагает пятой — он оставляет читателя в состоянии, где привычные опоры мысли осыпались.
Этот приём иногда сравнивают с сократической иронией или с апориями Зенона, и сходство не случайно: перед нами философия, которая работает изнутри чужих посылок, обнажая их скрытые противоречия. Но у Нагарджуны есть и своя защита от очевидного возражения. Ему говорили: если всё пусто, то пусто и твоё утверждение о пустоте, а значит, оно ничего не доказывает. Он отвечал, что именно потому его слова и действенны: будь у них твёрдое самобытие, они были бы неподвижны и бесполезны. Только пустое способно действовать, меняться, вести к освобождению. Пустота, добавлял он, — не ещё одна теория, а лекарство; и как всякое лекарство, принятое за самоцель, она становится ядом. Тот, кто вцепится в пустоту как в новую абсолютную истину, неизлечим.
Наследие: философия, ставшая руслом
Влияние Нагарджуны трудно переоценить. Его ближайший ученик Арьядева развил и заострил метод учителя, а спустя века мадхьямака разделилась на школы, спорившие о том, вправе ли философ выдвигать собственные тезисы или обязан лишь опровергать чужие. Через комментаторов его мысль вошла в самое основание махаянского буддизма и растеклась по всей Азии.
В Тибете мадхьямака стала вершиной монастырского образования, предметом изощрённых диспутов, которые ведутся и поныне. В Китае идеи Нагарджуны легли в основу школы Саньлунь, «трёх трактатов», и напитали собой чань, известный на Западе под японским именем дзэн. Куда бы ни приходил махаянский буддизм, он приносил с собой это беспокойное учение о том, что ни за одну вещь нельзя ухватиться как за окончательную.
Чем же притягивает Нагарджуна и сегодня, спустя восемнадцать столетий? Быть может, тем, что его философия не утешает готовыми ответами, а учит особой свободе — свободе от иллюзии прочных, самодостаточных сущностей, в том числе иллюзии прочного «я». Он не строит систему, которую нужно принять на веру; он разбирает системы, показывая, как мало в них незыблемого. И в этой разборке есть странная лёгкость: если ничто не держится на собственном основании, то ничто и не сковано намертво. Мир, лишённый самобытия, оказывается миром, открытым для перемен, — а значит, и для пробуждения.
