Среди множества голосов индийской мысли есть один, звучащий особенно ясно и настойчиво: голос человека, утверждавшего, что всё многообразие мира, всё, что мы видим, любим и чего боимся, в конечном счёте сводится к единой, неделимой реальности. Этого мыслителя звали Шанкара, и созданная им школа адвайта-веданты стала одной из вершин мировой философии. Он прожил, по традиционным подсчётам, недолгую жизнь — считается, что не более тридцати двух лет, — но за это время успел исходить Индию из конца в конец, написать десятки трудов и заложить традицию, которая жива и поныне.
Человек и его эпоха
О жизни Шанкары мы знаем немного достоверного и очень много легендарного. Большинство исследователей помещают его деятельность приблизительно в VIII век нашей эры; родился он, согласно преданию, в деревне Калади на юге Индии, в нынешнем штате Керала. Уже в детстве, если верить житиям, он проявил редкую остроту ума, рано принял монашеский обет санньясы и отправился странствовать в поисках учителя.
Эпоха, в которую он жил, была временем оживлённых философских споров. Буддизм, некогда мощно распространившийся по субконтиненту, к тому времени постепенно терял позиции; внутри самой брахманской традиции соперничали разные школы толкования священных текстов. Шанкара вступил в эти дискуссии с редкой энергией. По преданию, он путешествовал по всей стране, вступая в диспуты с представителями иных учений, и основал несколько монашеских центров — матхов — в разных концах Индии, словно скрепив ими её духовное пространство.
Вокруг его имени со временем наросло множество чудесных историй. Их не стоит принимать за хронику, но они хорошо передают то место, которое Шанкара занял в культурной памяти: место не просто учёного, а обновителя, вернувшего индийской традиции ясность и внутреннюю опору.
Одно без второго
Слово «адвайта» буквально означает «недвойственность» — «не-два». В этом коротком отрицании заключена вся суть учения. Шанкара утверждал: подлинная реальность одна, и имя ей Брахман. Брахман не есть некий предмет среди других предметов, не бог на небесах в привычном смысле и не первопричина, стоящая в начале цепочки событий. Это чистое бытие, сознание и полнота, лежащие в основе всего сущего и не имеющие ни границ, ни свойств, которые можно было бы описать словами.
Самое поразительное в этом учении — утверждение о тождестве Брахмана и Атмана. Атман — это глубинное «я» человека, не личность с её именем, биографией и характером, а то безмолвное сознание, благодаря которому вообще возможен любой опыт. Шанкара говорит: это внутреннее «я» и вселенская первооснова — одно и то же. Знаменитая формула упанишад «Ты есть То» выражает именно эту мысль: искомое божественное начало не где-то вовне, его следует узнать в самой сердцевине собственного существа.
То, что есть тончайшая сущность всего сущего, — есть истина, есть Атман. Ты есть То.
Отсюда и особый характер спасения в адвайте. Освобождение — мокша — понимается не как достижение чего-то нового, не как переселение в лучший мир, а как пробуждение, узнавание уже наличной истины. Человек и так есть Брахман; он лишь не ведает об этом. Задача не в том, чтобы стать иным, а в том, чтобы рассеять неведение.
Завеса майи
Но если реальность едина и неделима, откуда же берётся пёстрый, дробный, полный различий мир, в котором мы живём? Здесь Шанкара вводит одно из самых знаменитых и самых трудных для понимания понятий своей философии — майю.
Майю нередко переводят как «иллюзию», и в этом переводе есть доля правды, но он способен ввести в заблуждение. Шанкара не утверждал, будто мир — пустой сон, которого попросту нет. Мир вполне реален на своём уровне: мы едим, трудимся, страдаем и радуемся, и всё это не выдумка. Речь о другом. Многообразие мира не обладает той окончательной, безусловной реальностью, какая присуща Брахману. Оно подобно тому, как в сумерках путник принимает лежащую верёвку за змею. Змея переживается как совершенно настоящая, вызывает подлинный страх — но стоит вглядеться, и оказывается, что никакой змеи не было, была лишь верёвка. Так и весь наблюдаемый нами мир множественности накладывается нашим неведением на единую основу.
Это различие уровней реальности — тонкая и важная черта адвайты. Пока сохраняется неведение, мир различий действителен и подчиняется своим законам; с наступлением знания различия не столько исчезают, сколько теряют свою мнимую самостоятельность, обнаруживая за собой единое. Философ здесь напоминает не разрушителя, а того, кто снимает завесу.
Знание, которое освобождает
Если причина нашей несвободы — неведение, то и путь к освобождению лежит через знание. Но знание здесь понимается не как накопление сведений и не как холодная эрудиция. Речь о преображающем постижении, которое меняет самого познающего.
Шанкара придавал огромное значение изучению священных текстов — упанишад, «Бхагавадгиты», «Брахма-сутр»; на многие из них он написал обстоятельные комментарии, ставшие классикой индийской философии. Но чтение и рассуждение — лишь начало. За ними должно следовать сосредоточенное размышление и, наконец, прямое внутреннее удостоверение истины. Наставник, писания и собственное усилие ученика работают вместе: слово указывает направление, но пройти путь человек должен сам.
Важно и то, что Шанкара не отвергал обычную религиозную жизнь с её обрядами, молитвами и почитанием божеств. Он отводил ей своё место — место подготовительной, полезной на определённом уровне практики. Для того, кто ещё не пробудился к высшей истине, поклонение личному богу осмысленно и благотворно. Но это, по мысли Шанкары, не последняя ступень: за пределами всех образов и имён лежит Брахман без свойств, о котором нельзя сказать ничего, кроме того, что он есть.
Наследие
Влияние Шанкары на индийскую культуру трудно переоценить. Основанные, по преданию, им монашеские центры продолжают действовать, а традиция комментирования его трудов не прерывалась на протяжении столетий. Далеко не все индийские мыслители соглашались с ним: позднейшие учителя веданты, такие как Рамануджа и Мадхва, строили свои системы во многом в споре именно с адвайтой, отстаивая большую реальность личного бога и множественности душ. Но даже несогласие с Шанкарой оставалось разговором на заданном им языке — так велика была сила его постановки вопросов.
В Новое время адвайта-веданта вышла далеко за пределы Индии. Её идеи привлекали европейских философов и поэтов, искавших за пределами привычной религиозности; в XX веке они вошли в мировой оборот благодаря индийским учителям, обращавшимся к западной аудитории. И сегодня простая на вид мысль — что глубочайшая истина мира совпадает с глубочайшей истиной нас самих — продолжает будоражить умы.
В этом, пожалуй, и заключается непреходящая притягательность Шанкары. Он предложил человеку не бегство от мира и не покорное принятие его, а нечто более радикальное: приглашение вглядеться в самую основу собственного опыта и обнаружить там не пустоту и не случайность, а полноту бытия, которая и есть он сам.
