На рубеже XV и XVI веков в тихом нидерландском городке Хертогенбос жил и работал художник, чьи картины и сегодня кажутся посланиями из чужого сна. Иероним Босх писал ад так подробно, будто видел его собственными глазами, а грех изображал с таким изобретательным разнообразием, что зрителю трудно решить, ужасаться ему или улыбаться. Между благочестием проповеди и буйством фантазии он проложил дорогу, по которой до него не ходил никто — и по которой спустя четыре столетия отправятся сюрреалисты, признав в старом мастере своего пророка.
Мы знаем о его жизни немного. Настоящее имя — Йерун Антонисон ван Акен; псевдоним «Босх» он взял от названия родного города, Хертогенбоса, где провёл, судя по всему, почти все свои годы. Он происходил из семьи потомственных живописцев, состоял в местном религиозном братстве Богоматери и умер, вероятно, в 1516 году уже человеком с именем — его работы заказывали далеко за пределами Нидерландов. Всё остальное — догадки, потому что дневников он не оставил, а картины свои, как правило, не датировал.
Мир, породивший чудовищ
Чтобы понять Босха, стоит вспомнить, каким был его век. Это время эпидемий, страха перед концом света, пылких проповедей о Страшном суде и повсеместной веры в то, что дьявол не абстракция, а деятельный сосед человека, подстерегающий его на каждом шагу. Народная культура кишела бесами, ведьмами и знамениями; церковные порталы украшали резные грешники, корчащиеся в адском пламени. Босх вырос среди этих образов и впитал их, но сделал нечто большее, чем повторение общих мест: он придал ужасу форму, логику и почти научную дотошность.
Его ранние вещи — уже сатира на человеческую глупость. «Корабль дураков» показывает компанию, что беспечно пирует и распевает песни в лодке, плывущей в никуда: монах и монахиня, забывшие о своих обетах, обжоры, пьяницы. Судно без руля и без цели — старая аллегория безумного человечества, которое променяло спасение на минутные удовольствия. Босх здесь ещё близок к нравоучительной традиции, но уже видно, с каким удовольствием он подмечает нелепость людских слабостей.
Каталог грехов
Тема греха проходит через всё его творчество красной нитью. Знаменитая столешница «Семь смертных грехов» устроена как око Божие: в центре — зрачок с фигурой воскресшего Христа и надписью-предупреждением о том, что Господь видит всё. Вокруг зрачка кольцом расположены семь сцен — гнев, зависть, скупость, чревоугодие, леность, тщеславие и похоть, — каждая разыграна как бытовая сценка из жизни обычных людей. По углам помещены «четыре последние вещи»: смерть, суд, ад и рай.
В этой композиции виден метод Босха. Он не читает мораль абстрактными символами, а показывает грех как повседневность: вот скупец пересчитывает монеты, вот пьяная ссора у трактира. Зло у него не громоздкое и театральное — оно уютно устроилось в обыденной жизни, и именно поэтому так узнаваемо. Художник как будто говорит: приглядись, ад начинается не там, за горизонтом, а здесь, в мелочах твоего собственного дня.
«Сад земных наслаждений»
Вершиной его искусства стал триптих, который потомки назвали «Садом земных наслаждений». Это огромная створчатая картина, разворачивающаяся, словно рассказ в трёх действиях. На левой створке — рай: Бог представляет Адаму сотворённую Еву среди диковинных животных и фонтана жизни. В центре — необъятный сад, где сотни обнажённых фигур предаются играм, купаниям и любовным утехам среди гигантских ягод, птиц и прозрачных стеклянных сфер. А на правой створке всё оборачивается кошмаром: ад, где музыкальные инструменты становятся орудиями пытки, а чудовищная птицеголовая тварь пожирает грешников.
Что хотел сказать художник, спорят до сих пор. Самое привычное прочтение — предостережение: сад посреди триптиха не рай возвращённый, а соблазн, минутная сладость плотской жизни, за которой неизбежно следует расплата. Земные наслаждения хрупки, как стеклянный пузырь, в котором укрылась пара влюблённых, — тронь, и он разлетится. Но есть и другое, что смущает исследователей: в этом «саду» так мало прямого осуждения, так много нежности и любопытства, что порой кажется — Босх и сам заворожён красотой сотворённого мира, даже когда пишет его гибель.
Земные наслаждения хрупки, как стеклянный пузырь: тронь — и он разлетится.
Именно эта двойственность делает триптих неисчерпаемым. Можно рассматривать его часами, переходя от одной детали к другой, и каждая рассказывает свою маленькую историю. Босх мыслил не фигурой, а множеством: его полотна — это population, толпа, кишение форм, где взгляд не находит опоры и тонет в подробностях.
Бестиарий воображения
Главное изобретение Босха — его чудовища. Он населил свои картины существами, которых прежде не бывало ни в одном бестиарии: рыбы с человеческими ногами, здания-монстры, демоны, собранные из кувшинов, воронок, ножей и сухих веток. Одни выросли из народных поговорок и зашифрованных пословиц, другие — из алхимических и астрологических символов, третьи, кажется, родились из чистой прихоти художника, любящего невозможное.
От адской бездны к восхождению душ: полюса воображения Босха
Этот бестиарий — не просто украшение и не набор страшилок. Уродство у Босха осмысленно: демон, сложенный из мёртвых предметов, показывает, что зло бесплодно, что оно лишь пародия на живое творение. И всё же трудно отделаться от ощущения, что художник получал удовольствие от самого акта выдумывания, от свободы соединять несоединимое. В этом он опередил своё время на столетия.
На фоне ада особенно поражают его видения света. В створке «Восхождение блаженных» души умерших плывут вверх по сияющему туннелю к слепящему сиянию — образ, который в XX веке будут вспоминать всякий раз, когда заговорят о рассказах переживших клиническую смерть. Босх умел писать не только ужас, но и надежду, и переход между ними у него так же плавен, как между сном и явью.
Наследие
При жизни Босха ценили, а вскоре после смерти его манеру начали подражательно тиражировать; испанский король Филипп II собирал его работы с почти религиозным пылом, благодаря чему лучшие вещи и сохранились в Мадриде. Затем на несколько веков художника почти забыли, сочтя его причуды курьёзом мрачного средневековья. Настоящее возвращение случилось в XX веке: сюрреалисты увидели в нём предшественника, мастера, который умел вытаскивать образы прямо из подсознания задолго до того, как это слово было придумано.
Сегодня Босх стоит особняком в истории искусства — его не спутаешь ни с кем. Он остался художником-загадкой, чьи символы мы до конца так и не расшифровали, и, возможно, именно в этой неразгаданности его сила. Он показал, что живопись способна не только повторять видимый мир, но и создавать собственные вселенные, страшные и притягательные одновременно. И пока человек боится своих грехов и грезит о невозможном, чудовища Босха будут смотреть на нас с его досок — по-прежнему живые, по-прежнему не дающие отвести взгляд.
