На южном краю Красной площади, там, где московский холм круто спадает к реке, вот уже почти пять веков стоит здание, которое трудно спутать с чем-либо ещё на свете. Собор Покрова Пресвятой Богородицы на Рву — так он называется по-настоящему, хотя весь мир знает его как храм Василия Блаженного — не столько построен, сколько словно вырос из земли гроздью разноцветных куполов. Он не подчиняется привычным законам храмовой архитектуры, не тянется в спокойной симметрии, а взмывает вверх дерзко и радостно, будто застывший в камне праздничный хоровод. Понять этот собор — значит прикоснуться к самому духу русского XVI века, к его вере, его торжеству и его мечте о земном отражении небесного града.
Обет о взятии Казани
Собор был возведён по повелению царя Ивана Грозного в память о победе над Казанским ханством. Строительство велось в середине XVI века, и завершение работ обычно относят к началу 1560-х годов. Каждая из решающих побед Казанского похода приходилась на день того или иного церковного праздника, и потому вокруг центрального храма расположились приделы, посвящённые этим памятным датам. Так родилась редкая для русского зодчества идея: не единое здание с приделами, а целое семейство самостоятельных церквей, поставленных на общем основании и объединённых обходными галереями.
Имена зодчих донесла до нас летописная традиция — Барма и Постник, о которых сохранилось немного достоверных сведений; по одной из версий, это могло быть даже имя одного и того же мастера. Существует давняя легенда, будто Иван Грозный ослепил строителей, чтобы они не смогли повторить своё чудо где-либо ещё. Историки относятся к этому преданию с недоверием: скорее всего, оно родилось позже как поэтический образ несравненности собора, а не как запись реального события — тем более что имя Постника встречается в источниках и после завершения строительства. Но сама живучесть легенды говорит о том, какое ошеломляющее впечатление здание производило на современников, привыкших к более спокойным и уравновешенным храмам.
Важно помнить и о том, что собор с самого начала мыслился как памятник — здание, стоящее на виду у всей страны, у самого въезда на главную площадь государства. Его поставили не внутри Кремля, за стенами, а снаружи, лицом к торгу и народу, и в этом была своя красноречивая логика: победа принадлежала не только царю, но и всей земле, а храм-памятник должен был говорить с каждым, кто проходил мимо.
Девять церквей на одном основании
Замысел собора поражает своей математической стройностью, скрытой за внешним изобилием. В центре возвышается главный шатровый храм Покрова, а вокруг него по строгой схеме расставлены восемь меньших церквей: четыре большие по сторонам света и четыре малые по диагоналям. Восемь глав образуют вокруг центрального шатра подобие звезды — фигуры, в христианской символике связанной с образом Богородицы и с сиянием небесного света.
Эта плановая композиция — не прихоть, а богословское высказывание, переведённое на язык камня. Собор мыслился как образ Небесного Иерусалима, того сияющего града из книги Откровения, куда сходит слава Божия. Восемь окружающих престолов вокруг девятого, центрального, читались как символическое собрание, как град, увенчанный храмом. Молящийся, обходя галереи и переходя из придела в придел, совершал своего рода паломничество внутри единого здания, двигаясь от одной святыни к другой по кругу.
Первоначально собор был сдержаннее в цвете, чем сегодня: краснокирпичные стены с белокаменными деталями и, вероятно, куда более строгие главы. Знакомая нам буйная полихромия куполов сложилась позже, на протяжении XVII–XVIII веков, когда гладкие покрытия уступили место спиральным, гранёным и чешуйчатым узорам, выкрашенным в зелёный, красный, синий и золотой.
Шатёр и главы: язык русской формы
Центральный храм увенчан не куполом, а высоким шатром — восьмигранной каменной пирамидой, устремлённой в небо. Шатровое зодчество было в XVI веке относительно молодой и очень русской традицией, восходящей к деревянным храмам северных земель, где остроконечный шатёр естественно рождался из плотницкого ремесла. Перенесённый в камень, он стал знаком торжества и памяти, венчая самые важные постройки эпохи.
Вокруг шатра теснятся луковичные главы приделов, и каждая из них неповторима. Одна закручена спиралью, другая покрыта гранями, словно ограненный самоцвет, третья усыпана рельефными шишками. Эта нарочитая несхожесть глав рождает ощущение живого множества, собрания разных голосов в едином хоре. Луковичная форма, ставшая позднее символом русского храма вообще, здесь предстаёт во всём богатстве своих вариаций, будто зодчие задались целью показать все мыслимые её обличья разом.
Важно и то, что собор почти лишён плоских стен, за которые может зацепиться взгляд. Он весь состоит из выступов, ниш, кокошников, ползучих арок и лестниц, ведущих на открытые гульбища. Кокошники — декоративные полукруглые и килевидные закомары — набегают ярусами один на другой, создавая впечатление, будто здание пламенеет, поднимаясь снизу вверх волнами каменного огня.
Собор весь состоит из выступов и ниш, ползучих арок и лестниц — здание, у которого нет ни одной равнодушной стены.
Имя, данное народом
Официально храм посвящён Покрову Богородицы, но в народной памяти он навсегда связался с именем московского юродивого Василия Блаженного, почитаемого чудотворца, погребённого рядом с собором. Позже над его могилой был устроен отдельный придел, и именно это народное имя вытеснило торжественное официальное название. В том, что величайший храм столицы стали звать по имени босого нищего, есть глубокая правда русского благочестия, ценившего святость выше сана и юродство выше внешнего блеска.
Собор в разные годы: главы, полихромия и ярусы кокошников
Веками собор оставался не только святыней, но и живым сердцем московского обряда. В праздник Входа Господня в Иерусалим от Кремля к нему двигалось торжественное шествие «на осляти», и храм на краю площади становился той самой точкой, к которой стягивался символический маршрут — Москва на время превращалась в образ Иерусалима, а собор — в его зримые врата.
Наследие
Судьба собора не всегда была безоблачной: он переживал пожары, перестройки, а в XX веке — реальную угрозу сноса, которой, к счастью, удалось избежать. Сегодня он остаётся музеем и действующим храмом одновременно, а его силуэт давно стал графическим знаком не только Москвы, но и всей России, узнаваемым в любой точке земли.
Значение собора Василия Блаженного выходит далеко за пределы архитектурного мастерства. Это здание, в котором форма стала богословием, а цвет — молитвой. Русские зодчие XVI века не копировали чужие образцы и не искали спокойной классической гармонии; они дали пластическое воплощение мечте о рае, о граде небесном, сошедшем на московскую площадь. И потому, стоя перед этим невероятным собором, мы видим не просто памятник победы или искусную каменную резьбу, а застывший в камне порыв к небу — радостный, дерзкий и по-детски чистый образ Иерусалима, каким его хотелось увидеть на родной земле.
