Есть мыслители, чьё влияние измеряется не количеством написанных томов, а глубиной заданного направления. Алексей Степанович Хомяков (1804–1860) оставил после себя сравнительно немного законченных сочинений, и всё же именно с него принято отсчитывать историю самостоятельной русской философии. Помещик и офицер, поэт и живописец, изобретатель и страстный спорщик, он соединил в себе черты, казалось бы, несовместимые: широкую европейскую образованность и убеждённую верность православной традиции. В московских гостиных 1840-х годов его голос звучал громче всех, а сформулированные им идеи о соборности и о духовной самобытности России до сих пор остаются предметом живого обсуждения.
Человек московских гостиных
Хомяков родился в старинной дворянской семье и получил домашнее образование, редкое по основательности. Он свободно владел несколькими языками, рано увлёкся математикой, писал стихи и драмы, участвовал в русско-турецкой войне, а в мирной жизни хозяйствовал в имении, придумывал усовершенствования для паровых машин и даже брал патент в Англии. Эта многогранность не была рассеянностью — за ней стояла цельная натура, для которой мысль, вера и практическое дело составляли единое целое.
Главной его сценой стали московские салоны, где в спорах о судьбе России рождалось два лагеря — западники и славянофилы. Хомяков был признанным вождём вторых. Современники вспоминали его как неутомимого полемиста, способного переспорить любого собеседника, начитанного до дерзости и при этом искренне доброжелательного. Он почти не заботился о публикации своих трудов при жизни: многое осталось в рукописях, статьях и письмах, и лишь позднее было собрано воедино. Оттого его наследие приходится восстанавливать по фрагментам, но за этими фрагментами встаёт на удивление стройная картина мира.
Соборность: единство в свободе
Центральное понятие, которое Хомяков подарил русской мысли, — соборность. Слово это трудно перевести на другие языки, и в самой этой непереводимости мыслитель видел признак особого духовного опыта. Соборность для него — это единство людей, основанное не на внешнем принуждении и не на юридическом договоре, а на общей любви и общей вере. Церковь в его понимании не есть учреждение с властью и уставом; это живой организм, тело, скреплённое благодатью, где каждый свободен и в то же время неотделим от целого.
Эта мысль была прямым вызовом двум образцам церковного устройства, которые Хомяков видел на Западе. Католицизму он ставил в упрёк единство без свободы — подчинение всех единому центру и авторитету. Протестантизму — свободу без единства, дробление на бесчисленные толки, где каждый сам себе судья. Православие же, по Хомякову, хранит подлинную формулу: свободу и единство одновременно, удерживаемые не силой и не рассудком, а любовью. Истина в Церкви открывается не отдельному учёному богослову и не главе иерархии, а всей полноте верующих, живущих общей духовной жизнью.
Единство Церкви есть не что иное, как согласие личных свобод, скреплённое взаимной любовью.
В соборности Хомяков видел не только церковный принцип, но и ключ к пониманию русской жизни вообще — от крестьянской общины до самого склада народного характера. Личность здесь не растворяется в коллективе и не противопоставляет себя ему, а обретает себя через живое общение с другими. Это была попытка найти третий путь между западным индивидуализмом и безличным подчинением.
Спор с западным рационализмом
Много сил Хомяков отдал критике того, что называл рассудочностью западной культуры. Он был убеждён, что европейская мысль со времён схоластики пошла по опасной дороге: она поставила отвлечённый рассудок выше живого, цельного познания. Логические доказательства, юридические формулы, стройные системы — всё это, по Хомякову, способно охватить лишь поверхность бытия, но бессильно перед его глубиной. Там, где начинается вера, любовь, нравственная воля, холодный анализ оказывается ни при чём.
Этому раздробленному познанию мыслитель противопоставлял идеал целостного разума — такого состояния души, в котором рассудок, чувство, воля и вера действуют согласно, а не порознь. Только человек, собравший все свои силы воедино, способен, по его мнению, прикоснуться к истине. Отсюда и недоверие к чисто теоретической философии, которая гордится своей независимостью от нравственной жизни. Хомяков считал, что оторванный от веры ум неизбежно приходит к сомнению во всём и в конце концов к внутренней пустоте.
Эта критика не была слепым отрицанием Запада. Хомяков прекрасно знал европейскую науку и искусство, ценил их и вовсе не звал к изоляции. Его спор шёл не с достижениями европейцев, а с тем духовным принципом, который, как ему казалось, подтачивал их изнутри. Он мечтал, что Россия, усвоив западную образованность, сумеет избежать этой болезни рассудочности, потому что сохранила в православии иной, более целостный склад духа.
Богослов-мирянин и историк
Особое место в наследии Хомякова занимают его богословские сочинения, написанные по-французски и обращённые к западному читателю. Мирянин, не имевший духовного сана, он взялся объяснять инославной Европе существо православия — случай для своего времени необычный. В этих брошюрах, которые позднее объединили под общим заглавием о единстве Церкви, он с редкой ясностью изложил своё учение о соборной природе христианства. Долгое время эти тексты не могли быть напечатаны в России из-за цензуры и стали известны на родине лишь после смерти автора.
Параллельно Хомяков всю жизнь работал над огромным трудом по всемирной истории, оставшимся незавершённым. Друзья в шутку прозвали эту рукопись по первому слову — и под этим полушутливым именем она вошла в историю. В ней мыслитель пытался охватить движение всех народов через противоборство двух начал, которые он обозначал условными именами, связывая их со свободой духа и с внешним, вещественным принуждением. Замысел был грандиозен и во многом наивен по меркам позднейшей науки, но в нём видна та же страсть к целостному охвату бытия, что и в богословии.
Наследие и значение
Хомяков умер в 1860 году, заразившись холерой, когда лечил крестьян в своём имении, — смерть, по-своему завершившая образ человека, для которого убеждения и жизнь были неразделимы. При жизни его знали прежде всего как поэта и спорщика; подлинный масштаб его мысли открылся позже, когда собрали и издали разбросанное наследие.
Влияние Хомякова на русскую культуру огромно и не всегда очевидно. Его идея соборности прошла через всю последующую религиозную философию — от Владимира Соловьёва до мыслителей Серебряного века и русского зарубежья, которые спорили с ним и развивали его, но не могли пройти мимо. Учение о целостном разуме предвосхитило многие позднейшие искания. Даже те, кто не разделял славянофильских взглядов, признавали, что Хомяков впервые заговорил о вещах по-настоящему своих, а не заимствованных.
Сегодня, читая его, легко заметить и уязвимые места: идеализацию русской старины, порой чрезмерную веру в особый путь. Но за этими чертами эпохи остаётся живая и глубокая интуиция — мысль о том, что подлинное единство людей возможно только как союз свободы и любви, а не как господство силы или расчёта. В этом Алексей Хомяков остаётся собеседником, к которому русская культура возвращается снова и снова.
