Есть мыслители, которые строят системы, и есть те, кто эти системы взрывает. Лев Шестов принадлежал ко вторым. Всю жизнь он вёл одну упрямую войну — против власти разума над человеческой судьбой, против холодной необходимости, которая, по его убеждению, обкрадывает живого человека, отнимая у него надежду на невозможное. Его книги написаны не как трактаты, а как страстные монологи, полные афоризмов, парадоксов и внезапных обрывов мысли. Он не доказывал — он свидетельствовал. И этим свидетельством о трагедии и вере он вошёл в число самых своеобразных фигур русской и европейской философии первой половины двадцатого века.
Купеческий сын, ставший философом
Лев Исаакович Шестов (настоящая фамилия — Шварцман) родился в Киеве в 1866 году в состоятельной еврейской купеческой семье. Отец его был крупным торговцем мануфактурой, человеком образованным и своенравным, и от него сын, вероятно, унаследовал независимость суждений. Молодой Шестов изучал право в Москве и Киеве, готовился к карьере адвоката, некоторое время помогал вести семейное дело — но настоящей его страстью очень рано стали не законы и не коммерция, а вечные вопросы о смысле человеческого существования.
Переход к философии совершился через литературу. Первые серьёзные книги Шестова были посвящены не отвлечённым понятиям, а писателям — Шекспиру, Толстому, Ницше, Достоевскому. Именно в них, в судьбах трагических героев и в мучениях самих авторов, он искал ответы, которых не находил у профессиональных философов. Его ранняя работа о добре в учении Толстого и Ницше и книга «Достоевский и Ницше: философия трагедии» задали тон всему будущему творчеству: мысль как переживание, философия как исповедь на краю пропасти.
Философия трагедии и бунт против разума
Центральная идея Шестова проста и оттого особенно вызывающа: разум, наука, общеобязательные истины — всё это годится для повседневности, но становится тираном, когда человек оказывается лицом к лицу с последними вопросами. Когда рушится жизнь, когда приходит смерть, болезнь, отчаяние, отвлечённые истины вроде «дважды два четыре» или «всё имеет свою причину» не утешают, а издеваются. Шестов называл это властью необходимости — той каменной стены закономерности, о которую разбивается всякая человеческая мольба.
Против этой стены он и восстал. Его любимыми собеседниками стали те, кто пережил крушение разумного порядка: подпольный человек Достоевского, ветхозаветный Иов на пепелище, Ницше с его страшным опытом одиночества. Шестов утверждал, что подлинная философия начинается не с удивления, как думали греки, а с отчаяния. Только человек, у которого выбита почва из-под ног, способен задать вопрос по-настоящему — не для науки, а для спасения.
Нужно искать то, что выше сострадания, выше добра. Нужно искать Бога.— Лев Шестов
Этот бунт легко было принять за иррационализм или проповедь произвола. Но Шестов защищал не хаос, а свободу — прежде всего свободу Бога и человека от диктата безличного закона. Он не хотел, чтобы даже Творец был подчинён логике и этике, придуманным философами. Бог, для которого нет ничего невозможного, — вот та надежда, которую разум объявляет абсурдом, а вера принимает как единственную реальность, стоящую усилий.
Афины и Иерусалим
Свою главную мысль Шестов выразил в формуле, ставшей заглавием его позднего труда, — «Афины и Иерусалим». Афины здесь — это символ греческого умозрения, философии, которая ищет вечные, необходимые истины и подчиняет им и человека, и божество. Иерусалим — символ библейского откровения, веры Авраама, для которой истина не выводится доказательством, а даётся живому сердцу как дар и как заповедь.
Между этими двумя городами, настаивал Шестов, нет примирения и не должно быть. Вся европейская мысль, от античности до немецкого идеализма, пыталась соединить их — подчинить веру разуму, вычитать Бога из философских необходимостей. И всякий раз, по Шестову, в этой сделке проигрывала вера, а вместе с ней и живой человек. Он звал вернуться к Иерусалиму — не к богословской доктрине, а к дерзновению верить вопреки очевидности, к тому библейскому «начало премудрости — страх Господень», которое переворачивает всю иерархию греческого знания.
Особую роль в этой картине играло грехопадение. Шестов перечитывал библейский рассказ о древе познания как трагедию: вкусив плод, человек обрёл знание добра и зла, то есть подчинился общеобязательным истинам, и тем самым утратил рай — утратил свободу и непосредственную связь с Богом. Спасение он видел не в приращении знания, а в вере, способной вернуть человеку то, что познание у него отняло.
Годы изгнания и европейское признание
Революция перевернула жизнь Шестова. В 1920 году он вместе с семьёй покинул Россию и осел в Париже, где прожил до конца дней, преподавал, писал и постепенно завоёвывал внимание европейских интеллектуалов. Именно в эмиграции его мысль зазвучала в полный голос и вышла за пределы русского круга.
Шестов был лично и глубоко связан с религиозным философом Эдмундом Гуссерлем — при полном несогласии с его строгим рационализмом их соединяла настоящая дружба и уважение спорщиков. Он одним из первых на континенте заговорил о датчанине Сёрене Кьеркегоре, увидев в нём родственную душу — мыслителя веры и отчаяния, — и во многом ввёл его в европейский философский обиход. Идеи Шестова ценили Альбер Камю, писавший о нём в связи с проблемой абсурда, философ Бенжамен Фондан, ставший его преданным учеником, и многие представители зарождавшегося экзистенциализма. Его читали и в русской эмиграции, где он спорил и сближался с Николаем Бердяевым — при всей разнице их темпераментов и путей.
Шестов умер в Париже в 1938 году, не увидев ни новой мировой катастрофы, ни того, как экзистенциальная философия станет знаменем целого поколения.
Наследие
Шестова трудно уложить в учебник. Он не оставил системы, не основал школы в привычном смысле, не сформулировал метода, которому можно было бы обучить. Его сила — в другом: в бесстрашии, с каким он ставил под сомнение то, что казалось незыблемым, и в верности единственной теме — судьбе живого, страдающего, надеющегося человека перед лицом безличной необходимости. Он писал коротко, вспышками, и потому его лучше не изучать, а перечитывать — возвращаясь к отдельным страницам, как возвращаются к разговору, который однажды задел за живое.
Сегодня его читают как одного из предвестников европейского экзистенциализма и как самобытного религиозного мыслителя, для которого философия была не профессией, а способом бороться за спасение. Его вопросы не устарели: способен ли разум дать человеку последнюю опору? где проходит граница между смирением перед фактом и капитуляцией духа? возможно ли верить вопреки всякой очевидности? Шестов не давал успокоительных ответов — он и не считал это делом философа. Но он оставил редкое по честности свидетельство о том, что мысль может быть не бегством от трагедии, а мужеством смотреть ей в лицо.
