В истории русской мысли есть фигуры, которые словно не помещаются ни в одну привычную рамку. Николай Фёдорович Фёдоров (1829–1903) — как раз такой человек. Скромный библиотекарь, десятилетиями проработавший в читальном зале Румянцевского музея в Москве, он почти ничего не публиковал при жизни, ходил в поношенном пальто, спал по несколько часов на голом сундуке и раздавал жалованье нуждающимся. И этот же тихий подвижник вынашивал, пожалуй, самый грандиозный замысел, какой когда-либо рождался в человеческой голове: превратить всё человечество в единое братство, которое победит смерть и воскресит всех когда-либо живших людей. Его называли «московским Сократом» — и Толстой, и Достоевский, и молодой Владимир Соловьёв склоняли перед ним головы.
Библиотекарь, которого слушала вся мыслящая Москва
Фёдоров был незаконнорождённым сыном князя Гагарина, и это обстоятельство, кажется, наложило отпечаток на всю его жизнь: он остро чувствовал разрыв родственных связей, отверженность, сиротство. Всю сознательную жизнь он прожил в почти монашеской бедности, сознательно отказавшись от собственности, семьи и карьеры. Много лет он служил в библиотеке Румянцевского музея, и его знаменитый читальный зал сделался чем-то вроде бесплатного университета: Фёдоров помнил, где стоит каждая книга, мог подсказать редчайший источник и вёл с посетителями долгие беседы обо всём на свете.
Он категорически не желал печататься и брать деньги за свои идеи, считая мысль общим достоянием, которое нельзя продавать. Именно поэтому его главный труд — «Философия общего дела» — вышел уже посмертно: ученики, прежде всего Владимир Кожевников и Николай Петерсон, собрали разрозненные записи, статьи и письма и издали их в начале XX века небольшим тиражом, который распространялся бесплатно. При жизни же учение Фёдорова передавалось почти изустно, как у древних мудрецов.
«Общее дело»: смерть как враг, которого можно победить
В сердце фёдоровского учения лежит простая и оттого потрясающая мысль: смерть — это не естественный закон, с которым нужно смиренно примириться, а зло, слепая враждебная сила, против которой человечество обязано восстать. Фёдоров отказывался считать смертность чем-то священным или неизбежным. Для него подлинная нравственность начинается там, где живые перестают равнодушно принимать уход близких.
Отсюда вырастает его центральное понятие — «общее дело». Пока люди разъединены, пока они соперничают, воюют и делятся на «своих» и «чужих», человечество остаётся, по выражению философа, в состоянии «небратства». Настоящей же задачей, объединяющей всех без исключения — верующих и неверующих, учёных и крестьян, народы и государства, — должна стать борьба со смертью и, в конечном счёте, воскрешение умерших. Это дело он называл общим именно потому, что оно способно примирить враждующих: перед лицом общего врага — смерти — исчезают все распри.
Фёдоров мыслил это не как метафору и не как чисто духовное упование. Он говорил о вполне конкретной, «имманентной» задаче: наука, регуляция природы, овладение стихийными силами должны служить не роскоши и наживе, а великой цели преодоления смерти. Человек, по Фёдорову, призван перестать быть пассивным продуктом природы и стать её сознательным хозяином и устроителем.
Воскрешение отцов и «долг сынов»
Самая поразительная и спорная часть учения — идея буквального воскрешения предков. Фёдоров называл её «патрификацией», воскрешением отцов, и видел в ней высший нравственный долг каждого нового поколения. Логика его такова: каждый живущий обязан своим бытием тем, кто был до него, — родителям, дедам, всей бесконечной череде предков. Мы буквально живём за их счёт, вытесняя их из жизни. Поэтому подлинная сыновняя любовь не может успокоиться на памяти и надгробных плитах; она требует вернуть ушедшим саму жизнь.
Жить нужно не для себя (эгоизм) и не для других (альтруизм), а со всеми и для всех.
Воскрешение Фёдоров понимал как дело именно человеческое, трудовое, научное — как задачу, которую предстоит решать соединёнными усилиями всех поколений, собирая рассеянные частицы умерших и восстанавливая их. Здесь его мысль граничит с фантастикой, и сам он это сознавал. Но за смелым до дерзости проектом стоит глубоко нравственное чувство: невозможно строить всеобщее счастье на костях бесчисленных жертв прошлого, невозможно спокойно наслаждаться жизнью, зная, что она куплена ценой смерти отцов.
С этим связана и другая знаменитая фёдоровская тема — расселение воскрешённого человечества в космосе. Если смерть будет побеждена и умершие вернутся к жизни, земля попросту не вместит всех. Значит, человечеству предстоит освоить другие миры, выйти в космическое пространство, стать хозяином вселенной. Так у скромного московского библиотекаря рождается мечта о космической экспансии — задолго до первых ракет.
Космизм и круг великих собеседников
Фёдорова по праву считают родоначальником русского космизма — течения, в котором судьба человека мыслится неотделимой от судьбы всего мироздания. После него эту линию по-своему продолжат учёные и мыслители, каждый со своим акцентом: кто-то будет думать о ноосфере и о влиянии живого вещества на планету, кто-то — о космической энергии и вселенском разуме. Но именно Фёдоров первым с такой силой соединил нравственную, религиозную и научно-техническую мечту в единый образ активного, деятельного человечества, преображающего космос.
Его идеи произвели сильнейшее впечатление на современников. Достоевский, познакомившись с изложением фёдоровских мыслей, писал, что прочёл их «как бы за свои». Молодой Владимир Соловьёв называл Фёдорова своим учителем и «дорогим отцом». Лев Толстой, лично знавший библиотекаря, говорил, что гордится тем, что живёт в одно время с таким человеком, хотя во многом и спорил с ним. Известное полотно Леонида Пастернака объединяет три эти фигуры русской мысли в одной комнате — Фёдоров, Соловьёв и Толстой, три очень разных пути к одним вечным вопросам.
Учитель Циолковского и предвестник космической эры
Особая страница — влияние Фёдорова на Константина Циолковского. В юности, приехав в Москву без денег и без наставников, будущий отец теоретической космонавтики занимался самообразованием в той самой Румянцевской библиотеке. Там его и заметил Фёдоров, который, по воспоминаниям самого Циолковского, помогал ему книгами, подбирал литературу и, по сути, заменил недоступных университетских профессоров. Циолковский называл этого удивительного человека необыкновенным и вспоминал о нём с благодарностью.
Было бы упрощением утверждать, что Циолковский вывел свои формулы прямо из фёдоровских тетрадей — учёный шёл своим, строго техническим путём. Но сама идея, что человечеству тесно на Земле, что его призвание — выйти в космос и расселиться среди звёзд, у Фёдорова и Циолковского перекликается поразительно. Знаменитые слова о том, что Земля — колыбель человечества, но нельзя вечно жить в колыбели, звучат как эхо фёдоровской мечты о космическом будущем деятельного, преобразующего мир человека. Через Циолковского эта линия дотянулась и до реальной космонавтики XX века.
Наследие: неудобный пророк, которого продолжают перечитывать
Фёдорова легко записать в утописты или в чудаки — слишком уж невероятны его проекты воскрешения и покорения вселенной. Но за буквальными, порой наивными формулами скрывается редкая по цельности и напряжённости нравственная позиция. Он отказался мириться со смертью и разъединённостью людей, он требовал от науки не комфорта, а спасения, он видел в человечестве не толпу потребителей, а единое братство, ответственное за прошлое и будущее.
Сегодня, когда всерьёз обсуждают продление жизни, освоение других планет и границы человеческих возможностей, странный московский библиотекарь неожиданно оказывается удивительно современным. Его «Философия общего дела» остаётся не готовой системой, а вызовом и вопросом: ради чего человечество применяет своё растущее могущество? Фёдоров дал на это свой предельный, почти немыслимый ответ — и уже тем самым заставил русскую и мировую мысль думать шире и смелее.
