На вершине Афинского Акрополя, среди выветренных скал и слепящего южного света, стоит здание, которое уже двадцать пять столетий служит мерой архитектурного совершенства. Парфенон — храм, посвящённый Афине Парфенос, «Деве», покровительнице города, — был возведён в третьей четверти V века до н.э., в пору наивысшего расцвета Афин при Перикле. Он кажется простым: прямоугольник, обнесённый колоннами, двускатная крыша, строгий дорический ордер без лишних украшений. Но за этой кажущейся простотой скрывается почти математическая изощрённость, ради которой греческие зодчие пошли на десятки почти незаметных отступлений от прямой линии.
Замысел и строители
Парфенон строился примерно с 447 по 432 год до н.э. как часть грандиозной программы обновления Акрополя, задуманной Периклом после того, как прежние святилища были разрушены персами. Общее художественное руководство приписывают великому скульптору Фидию, а собственно архитектурный проект — зодчим Иктину и Калликрату. Храм возвели из пентелийского мрамора, добытого в горах неподалёку от города; со временем этот камень приобретает тёплый золотисто-медовый оттенок, который так поражает всякого, кто видит здание вблизи.
По своему типу Парфенон — периптер, то есть святилище, со всех сторон окружённое колоннадой. На торцовых фасадах стоит по восемь колонн, на длинных боковых сторонах — по семнадцать. Это отклонение от привычной для того времени схемы «шесть на тринадцать»: храм сделали шире и просторнее обычного, чтобы вместить огромную статую богини и придать зданию особую величавость.
Дорический ордер и его язык
Парфенон — вершина дорического ордера, самого древнего и сдержанного из трёх греческих архитектурных «наречий». Дорическая колонна лишена базы: её ствол вырастает прямо из верхней ступени основания, стереобата. По телу колонны идут вертикальные желобки — каннелюры, которые ловят свет и тень, отчего массивный ствол кажется живым и напряжённым. Наверху колонну венчает простая капитель: округлая подушка-эхин и лежащая на ней квадратная плита-абака, принимающая на себя тяжесть перекрытия.
Над колоннами тянется антаблемент — горизонтальная балочная часть, разделённая на три яруса. Внизу лежит гладкий архитрав, выше идёт фриз из чередующихся триглифов (плит с тремя вертикальными прорезями) и метоп (гладких квадратных полей), а венчает всё выступающий карниз. Эта строгая, повторяющаяся ритмика — азбука дорики, и Парфенон говорит на ней с безупречной чистотой. Ничего случайного: каждый триглиф приходится над осью колонны или над серединой пролёта, и весь фасад читается как выверенная музыкальная фраза.
Курватура: обман, который служит правде
Самое удивительное в Парфеноне — то, чего почти не видно. В его облике нет ни одной по-настоящему прямой линии и ни одного строго вертикального элемента. Эти отступления называют курватурой, и введены они были сознательно.
Основание храма не плоское: оно едва заметно вспучивается к середине, поднимаясь на несколько сантиметров, — так что длинная ступень слегка выгнута, как натянутый лук. Колонны не стоят строго вертикально: они чуть наклонены внутрь, к центру здания, и если мысленно продолжить их оси вверх, они встретились бы высоко в небе. Угловые колонны сделаны чуть толще прочих и поставлены немного плотнее к соседним. Наконец, сами стволы имеют энтазис — лёгкую припухлость в средней части, отчего колонна не выглядит вдавленной под тяжестью перекрытия.
Зачем всё это? Отчасти — чтобы поправить оптические искажения: идеально прямая длинная линия на ярком свету кажется глазу провисшей, а ряд строго вертикальных колонн словно расходится кверху. Тонкие поправки возвращают зданию видимую правильность. Но дело не только в оптике. Эти живые кривые лишают Парфенон мёртвой геометрической жёсткости; камень будто дышит, слегка напрягается, отзывается на нагрузку — и потому воспринимается не как чертёж, а как живой организм.
Скульптурный декор
Парфенон был не только архитектурой, но и грандиозной картинной галереей под открытым небом. Его убранство складывалось из трёх частей. В треугольных полях фронтонов над торцами помещались крупные, почти круглые статуи: на восточном фронтоне разворачивалось чудесное рождение Афины из головы Зевса, на западном — спор Афины и Посейдона за власть над Аттикой. В квадратных метопах наружного фриза высекали сцены мифических битв — сражения богов и гигантов, греков и амазонок, укрощение диких кентавров, — в которых греки видели образ торжества разумного порядка над хаосом.
Особое место занимал непрерывный рельефный фриз, опоясывавший верх стен внутреннего здания. На нём длинной лентой развёрнуто торжественное шествие — по всей видимости, праздник Панафиней, главный городской праздник в честь Афины: всадники, колесницы, юноши и девушки, приносящие дары. Это редкий случай, когда греческий храм изображает не богов и героев, а самих граждан в их праздничном обиходе.
Венчали здание и более скромные детали каменной работы — например, водосливы в виде львиных голов по углам крыши, откуда в дождь стекала вода.
Внутри же, в главном зале, стояла колоссальная статуя Афины работы Фидия, выполненная из золота и слоновой кости на деревянной основе. До нас она не дошла и известна лишь по описаниям и уменьшенным подражаниям, но именно ради неё, вместилища святыни, и был выстроен весь этот мраморный чертог.
Идеал пропорций
Современников и потомков в Парфеноне поражало прежде всего чувство меры — соразмерность всех частей друг другу и целому. Греческая архитектура искала не отвлечённой большой величины, а гармонии, при которой ни одна деталь не выпадает и не спорит с соседними. Исследователи не раз пытались вычислить единое правило, по которому построен храм, — устойчивое числовое соотношение, повторяющееся в ширине и высоте, в расстояниях между колоннами и их толщине. Насколько сознательно древние зодчие пользовались точной формулой, до сих пор остаётся предметом спора, и разумнее говорить осторожно: несомненно лишь то, что здание пронизано ощущением внутренней согласованности, которое чувствует даже неподготовленный глаз.
Человек есть мера всех вещей.
В этой формуле, приписываемой софисту Протагору, современнику постройки, часто видят ключ к духу эпохи: масштаб Парфенона соотнесён с человеком, его пропорции соразмерны нашему восприятию, и потому храм, при всей своей величавости, не подавляет, а возвышает.
Судьба и наследие
Судьба здания оказалась долгой и бурной. Античный храм со временем стал христианской церковью, затем, в пору османского владычества, — мечетью. В 1687 году, когда Акрополь осаждали венецианцы, попавшее в храм ядро воспламенило устроенный турками пороховой склад, и центральная часть постройки была разрушена мощным взрывом. В начале XIX века значительную долю сохранившегося скульптурного декора вывезли в Британию, и споры о судьбе этих мраморов не утихают по сей день.
И всё же Парфенон устоял. Сегодня над ним годами трудятся реставраторы, бережно разбирая и заново собирая колонны, заменяя проржавевшие крепления прежних починок. Изувеченный, лишённый крыши и большей части скульптур, он остаётся образцом, к которому вновь и вновь обращается западная архитектура — от банков и музеев до парламентов. Причина проста: в этих выщербленных мраморных колоннах древние греки сумели воплотить редкое равновесие силы и лёгкости, строгости и жизни — идеал, который спустя два с половиной тысячелетия по-прежнему кажется недостижимым.
