Когда Иоганн Себастьян Бах умер летом 1750 года в Лейпциге, современники помнили его прежде всего как непревзойдённого органиста и строгого учителя, а вовсе не как великого композитора. Его музыка казалась многим слишком учёной, слишком плотной, чересчур старомодной на фоне лёгкого галантного стиля, входившего в моду. Прошло почти сто лет, прежде чем мир по-настоящему расслышал то, что скрывалось в его партитурах. Сегодня имя Баха стоит в самом основании европейской музыкальной традиции — как та точка, к которой сходятся все линии предыдущих столетий и из которой расходятся все дороги последующих.
Музыкант из музыкальной династии
Бах родился в 1685 году в тюрингском городке Эйзенах, в семье, где музыка была ремеслом, передававшимся из поколения в поколение. Фамилия Бахов в тех краях едва ли не сделалась синонимом слова «музыкант»: деды, отцы, дядья и братья служили органистами, городскими трубачами, придворными скрипачами. Рано осиротев, мальчик воспитывался у старшего брата, органиста, и с детства впитывал звучание церковных инструментов, хоралов, танцевальных сюит.
Вся его жизнь прошла в пределах сравнительно небольшой части Германии — он никогда не выезжал за границу, не бывал в Италии или Франции, куда стремились честолюбивые музыканты той эпохи. Зато он изучал чужую музыку с невероятным упорством: переписывал от руки сочинения итальянцев и французов, разбирал концерты Вивальди, впитывал стиль Букстехуде, к которому однажды отправился пешком за десятки километров, чтобы послушать его игру на органе. Бах служил органистом в Арнштадте и Мюльхаузене, придворным музыкантом в Веймаре, капельмейстером в Кётене и, наконец, с 1723 года и до конца дней — кантором школы святого Фомы в Лейпциге.
Полифония как способ мыслить
Чтобы понять Баха, нужно почувствовать, что такое полифония. В отличие от музыки, где есть одна главная мелодия и сопровождение, полифоническая ткань складывается из нескольких самостоятельных голосов, звучащих одновременно. Каждый из них живёт собственной жизнью, у каждого своя линия, свой рисунок — и всё же вместе они образуют стройное, осмысленное целое. Это искусство требует одновременно математической точности и живого дыхания, и именно в нём Бах не знал равных.
Высшим выражением этого мастерства стала фуга — форма, где короткая тема поочерёдно проводится всеми голосами, переплетается сама с собой, переворачивается, растягивается и сжимается, но никогда не теряет узнаваемости. У Баха фуга перестала быть сухим упражнением и превратилась в драму идей, где из одного зерна вырастает целый мир. К концу жизни он свёл этот опыт в грандиозном «Искусстве фуги» — цикле, построенном на единственной теме и оставшемся, по преданию, незавершённым.
Важно понять, что для Баха полифония была не самоцелью и не демонстрацией учёности, а естественным способом мыслить и чувствовать. Там, где другой композитор написал бы простую мелодию, Бах слышал сразу несколько сплетающихся линий, каждая из которых что-то значит. Отсюда ощущение бесконечной глубины его музыки: сколько ни вслушивайся, всегда открывается ещё один голос, ещё одна связь, ещё один поворот, которого не замечал прежде. Эта плотность и была тем, что отпугивало современников и что позднее стало восприниматься как чудо.
Цель и конечная причина всякой музыки — не что иное, как слава Божия и отдохновение души.— Иоганн Себастьян Бах
«Хорошо темперированный клавир»
Среди клавирных сочинений Баха особое место занимает «Хорошо темперированный клавир» — два тома прелюдий и фуг, написанных во всех двадцати четырёх тональностях. За этим сухим описанием скрывается настоящий переворот. В ту эпоху инструменты настраивали так, что играть можно было лишь в немногих тональностях — остальные звучали фальшиво и резко. Бах на практике доказал, что при разумном строе доступны становятся все тональности без исключения, и прошёлся по каждой из них, от до мажора до си минора.
Первый том он собрал ещё в Кётене, около 1722 года, второй — почти два десятилетия спустя. Вместе они превратились в своего рода энциклопедию, настольную книгу всякого музыканта. Для одних это учебная лестница, по которой поднимаются поколения пианистов; для других — собрание миниатюрных вселенных, где каждая прелюдия и фуга обладает неповторимым характером: то задумчивым, то ликующим, то суровым, то нежным. Недаром позднейшие композиторы называли этот свод музыкальной Библией.
Образ Баха в живописи и памяти потомков
Страсти, кантаты и хоралы
Большую часть жизни Бах писал музыку для церкви, и она составляет, быть может, самую задушевную часть его наследия. В Лейпциге на его плечах лежала огромная ноша: он должен был обеспечивать музыкой богослужения главных городских храмов, сочиняя кантату едва ли не на каждое воскресенье и праздник церковного года. Так возникли сотни духовных кантат — небольших вокально-инструментальных сочинений, где хоры, арии и речитативы раскрывают смысл евангельского чтения.
Вершиной этого труда стали «Страсти по Иоанну» и «Страсти по Матфею» — монументальные повествования о последних днях и крестной смерти Христа. В «Страстях по Матфею», написанных для двух хоров и двух оркестров, Бах достигает поразительной глубины: евангельский рассказ прерывается ариями-размышлениями и хоралами, в которых как будто говорит вся молящаяся община. Именно исполнение этого произведения под управлением молодого Мендельсона в 1829 году стало толчком к великому возрождению баховской музыки в XIX веке.
Отдельного слова заслуживают хоралы — простые, на первый взгляд, четырёхголосные обработки протестантских церковных напевов. В них нет внешнего блеска, но именно на них не одно поколение музыкантов училось законам гармонии. За кажущейся скромностью скрывается безупречное чувство голосоведения, где каждая нота стоит на единственно верном месте. Не случайно эти обработки до сих пор разбирают в консерваториях, а гармонические решения Баха остаются образцом, к которому обращаются, когда хотят показать, как из простого напева рождается стройная многоголосная ткань.
Музыка Баха вообще редко бывает лёгкой для первого знакомства, но она щедро вознаграждает того, кто готов вслушиваться. Его кантаты и страсти писались для конкретного повода, для определённого воскресенья, и всё же в них есть та общечеловеческая правда, которая переживает своё время и свой обряд. Радость и скорбь, надежда и смирение выражены в них с такой точностью, что понятны даже слушателю, далёкому от церковной традиции.
Наследие: фундамент, на котором стоит музыка
При жизни Бах не издал почти ничего из написанного, и после его смерти рукописи расходились по ученикам и сыновьям, часть их была утрачена. Но забвение оказалось неполным и недолгим. Его партитуры изучали Моцарт и Бетховен, перед ними преклонялись Шопен и Шуман, а исполнение «Страстей по Матфею» вернуло Баха широкой публике и открыло эпоху, которая длится по сей день.
Сегодня трудно назвать область музыки, которой не коснулось бы его влияние. Джазовые музыканты находят в его гармониях родственную свободу, математики восхищаются строгостью его конструкций, а слушатели по всему миру возвращаются к его музыке как к чему-то одновременно бесконечно сложному и удивительно ясному. Бах не изобретал новых форм — он брал то, что накопили до него, и доводил до такого совершенства, дальше которого идти уже некуда. В этом и состоит его величие: он завершил целую эпоху барокко и вместе с тем заложил основание, на котором держится вся последующая европейская музыка.
