Есть имена, которые давно перестали принадлежать только истории музыки и стали чем-то большим — символом человеческого упорства, знаком того, что дух способен одолеть обстоятельства. Людвиг ван Бетховен — как раз такое имя. Мы слышим первые четыре ноты его Пятой симфонии — и узнаём их мгновенно, даже если никогда не открывали нотной тетради. За этой узнаваемостью стоит человек, который писал самую светлую свою музыку, будучи почти полностью глухим, и который на переломе двух эпох сумел вывести искусство звука на новую высоту.
Из Бонна в Вену
Бетховен родился в Бонне, в декабре 1770 года — точную дату крещения знают, а вот день появления на свет по обычаю тех лет остался приблизительным. Его дед был уважаемым капельмейстером, отец — певчим при дворе курфюрста, человеком нелёгкого нрава, рано разглядевшим в сыне талант и жёстко его подгонявшим. Мальчик рос среди клавесинов и нотных пультов, и музыка стала для него не выбором, а средой обитания.
Переломным оказался переезд в Вену — музыкальную столицу тогдашней Европы. Здесь молодой Бетховен брал уроки у Йозефа Гайдна, отношения с которым складывались непросто: два сильных характера редко уживаются легко. Вену он покорил прежде всего как пианист — его импровизации потрясали слушателей, а манера игры казалась дерзкой, почти буйной на фоне изящной галантности эпохи. Аристократические салоны распахнулись перед ним, но Бетховен с самого начала держался независимо, не желая быть придворным слугой при знатных покровителях.
Тишина, которая наступала
Примерно к концу 1790-х годов Бетховен начал замечать, что слух ему изменяет. Для любого человека это беда, для музыканта — почти приговор. Он скрывал недуг, избегал общества, мучился от звона и шума в ушах. Кульминацией внутренней драмы стал документ, написанный в местечке Хайлигенштадт в 1802 году, — письмо к братьям, которое он так и не отправил и которое нашли уже после его смерти. В нём Бетховен признаётся, как близко подходил к отчаянию, как мысль о смерти казалась избавлением — и как удержало его только одно: чувство, что он ещё не сказал всего, что должен сказать.
Это внутреннее решение — не сдаться — стало поворотной точкой не только его биографии, но и всей музыки. Глухота, вопреки логике, не остановила творчество, а словно высвободила его. Отрезанный от внешнего звучания, композитор всё глубже уходил в тот звук, что рождался внутри. К концу жизни он был практически глух и общался с окружающими через «разговорные тетради», где собеседники писали ему свои реплики.
Я схвачу судьбу за глотку, совсем согнуть меня ей не удастся.— Людвиг ван Бетховен
Девять симфоний: карта целой эпохи
Симфонии Бетховена принято считать своего рода дневником его развития и одновременно летописью того, как классический стиль перерастал в романтический. Ранние — Первая и Вторая — ещё держатся в русле, проложенном Гайдном и Моцартом: ясные, соразмерные, полные жизни. Но уже Третья, «Героическая», ломает привычные рамки. Она вдвое длиннее обычной симфонии того времени, в ней бушует небывалая драматическая сила. Известно, что первоначально Бетховен связывал её с Наполеоном, но, узнав о провозглашении того императором, в гневе вычеркнул посвящение — свобода была для композитора не отвлечённым словом.
Дальше — сплошь вершины. Пятая с её знаменитым «мотивом судьбы», стучащимся в дверь. Шестая, «Пасторальная», где музыка рисует ручьи, птиц и грозу, предвосхищая программную музыку романтиков. Седьмая, которую называли апофеозом танца за её неукротимый ритм. Каждая — самостоятельный мир, и вместе они очертили пространство, в котором работали все последующие симфонисты.
«Ода к радости» и Девятая
Венцом стала Девятая симфония, завершённая в первой половине 1820-х годов. Бетховен сделал то, чего до него не делал никто: ввёл в симфонию хор и солистов-певцов. В финале звучат слова оды Фридриха Шиллера «К радости» — гимн всечеловеческому братству, мечта о том, что все люди станут братьями. Замысел этот композитор вынашивал десятилетиями, ещё с молодых лет мечтая положить шиллеровские строки на музыку.
С премьерой Девятой связан один из самых пронзительных эпизодов в истории музыки. Дирижировал сам Бетховен — точнее, стоял у пульта, задавая темпы, ведь оркестром управлял другой музыкант. Когда отзвучали последние такты, зал взорвался овацией, но композитор, стоявший спиной к публике, ничего не слышал. Кому-то из певцов пришлось повернуть его лицом к аплодирующему залу, чтобы он увидел то, что не мог услышать. Трудно представить более наглядный образ его судьбы: человек, подаривший миру гимн радости, был лишён возможности услышать, как этот гимн приняли.
«Ода к радости» пережила своего создателя и давно вышла за пределы концертных залов. Её мелодия стала официальным гимном Европы, её поют на площадях в переломные моменты истории. Простая, восходящая, почти детская по своей ясности тема оказалась способна вместить огромное содержание — и в этом весь Бетховен.
Не только симфонии
Было бы несправедливо свести Бетховена к девяти симфониям, как бы велики они ни были. Он оставил тридцать две фортепианные сонаты — целую вселенную, от бурной «Патетической» и лунно-мерцающей сонаты, названной «Лунной» уже после смерти автора, до поздних, почти философских опусов, где музыка кажется размышлением наедине с собой. Его струнные квартеты, особенно последние, современники понимали с трудом — настолько они опережали своё время; сегодня их считают одной из вершин камерной музыки.
Отдельно стоит его единственная опера «Фиделио» — история о супружеской верности и освобождении узника, вновь о свободе и человеческом достоинстве. И огромная, торжественная «Missa solemnis», которую композитор считал едва ли не главным своим трудом. Поздний Бетховен — это музыка, обращённая уже не столько к слушателю в зале, сколько к вечности.
Наследие
Бетховен умер в Вене в марте 1827 года. Рассказывают, что проститься с ним пришли тысячи людей — редкая почесть для музыканта той поры, обычно остававшегося в тени знатных заказчиков. Его уход воспринимался как конец эпохи, и это чувство не обмануло: после Бетховена писать музыку так, как прежде, было уже невозможно.
Он стал мостом между двумя мирами — стройным, уравновешенным классицизмом XVIII века и мятежным, личным, страстным романтизмом века XIX. Он первым превратил композитора из умелого ремесленника на службе у двора в свободного художника, говорящего от собственного имени. И он доказал — не словами, а самой своей жизнью, — что творческая воля способна выстоять там, где, казалось бы, не осталось никакой опоры. Каждый раз, когда где-нибудь звучит «Ода к радости», эта победа повторяется заново.
