Есть композиторы, которых уважают, и есть те, кого любят, — Моцарт принадлежит к редчайшей породе тех, кого любят и уважают одновременно. Его музыка кажется настолько естественной, что слушатель забывает о труде, стоящем за нею: мелодия льётся так, будто иначе и быть не могло. За этой обманчивой лёгкостью скрывается один из самых дисциплинированных и глубоких умов в истории европейского искусства. Вольфганг Амадей Моцарт прожил всего тридцать пять лет, но оставил наследие, которое два с половиной столетия спустя по-прежнему определяет наше представление о том, каким может быть совершенство в звуке.
Чудо из Зальцбурга
Моцарт родился в 1756 году в Зальцбурге, тогда — небольшом церковном княжестве. Его отец, Леопольд, был опытным скрипачом и педагогом при дворе архиепископа, и именно он первым разглядел в сыне дар, граничащий с чудом. Мальчик подбирал мелодии на клавесине раньше, чем научился толком говорить, а к шести годам уже сочинял и выступал перед публикой.
Леопольд повёз детей — Вольфганга и его старшую сестру Наннерль, тоже одарённую музыкантшу, — по дворам Европы. Мюнхен, Вена, Париж, Лондон, итальянские города: юный Моцарт играл перед королями и знатью, состязался в импровизациях, поражал слушателей способностью читать с листа и сочинять на глазах. Эти путешествия были не только триумфом, но и школой: он впитывал итальянскую оперную мелодику, французскую элегантность, строгую немецкую полифонию. К подростковому возрасту он владел музыкальными языками всей Европы так, как иные не осваивают и за целую жизнь.
От службы к свободе
Взрослея, Моцарт всё тяжелее переносил положение придворного музыканта, зависимого от воли покровителя. В Зальцбурге он служил архиепископу Коллоредо, но отношения складывались всё напряжённее: композитор чувствовал, что перерос рамки провинциального двора. Разрыв произошёл в начале 1780-х годов, и Моцарт сделал редкий по тем временам шаг — переехал в Вену, чтобы жить как свободный художник.
Это был рискованный выбор. Без постоянного жалованья приходилось зарабатывать уроками, изданием сочинений, публичными концертами-«академиями», где он сам выступал как виртуоз за фортепиано. Именно венские годы стали временем высшего расцвета. Моцарт женился на Констанце Вебер, вошёл в круг просвещённой публики, сблизился с масонскими ложами, чьи идеалы братства и разума отзовутся в его поздних сочинениях. Здесь же завязалась его дружба-соперничество с музыкальным Веной — городом, боготворившим Гайдна, которого Моцарт глубоко почитал и называл учителем, хотя тот был старше лишь на поколение.
Оперы: театр живых людей
Если искать сердцевину моцартовского гения, её стоит искать в опере. Здесь соединились две его страсти — к музыке и к человеческой природе. Моцарт обладал редчайшим даром: он умел через звук показать характер, причём не застывший, а меняющийся, противоречивый, живой. Его герои не аллегории, а люди из плоти и крови.
Вершинами стали три оперы на либретто Лоренцо да Понте — «Свадьба Фигаро», «Дон Жуан» и «Так поступают все». В «Свадьбе Фигаро» комедия интриги оборачивается тонкой драмой о достоинстве и прощении; графиня, слуга, ветреный господин — каждый наделён собственной музыкальной правдой. «Дон Жуан» балансирует на грани смешного и жуткого: обольститель, бросающий вызов небесам, проваливается в бездну под музыку, от которой стынет кровь. А в поздней «Волшебной флейте», написанной на немецком языке для широкой публики, сказочная фантазия сплетается с философской притчей о пути от тьмы к свету.
Клянусь вам перед Богом, как честный человек: ваш сын — величайший композитор из всех, кого я знаю.— Йозеф Гайдн
Эти слова Гайдн, по преданию, сказал Леопольду Моцарту — и в них нет преувеличения. В опере Моцарт достиг того, что до него удавалось немногим: полного слияния слова, действия и музыки в единое дышащее целое.
Симфонии, концерты и ясность формы
Параллельно с театром Моцарт довёл до совершенства инструментальные жанры своего времени. Его фортепианные концерты — а их больше двух десятков — стали настоящей летописью диалога между солистом и оркестром, где виртуозный блеск никогда не заслоняет мысли. В них есть и лучезарная радость, и внезапная тень, набегающая в минорных эпизодах.
Венцом симфонического творчества считаются три последние симфонии, написанные в 1788 году на удивление быстро, одна за другой. Особенно поразительна последняя, «Юпитер», финал которой сплетает несколько тем в грандиозную полифоническую ткань — здесь строгость барочного контрапункта соединяется с ясностью классической формы. Именно эта ясность — ключевое слово для Моцарта. Его музыка прозрачна, в ней слышна каждая линия, но за прозрачностью скрывается бездонная глубина. Кажущаяся простота требует от исполнителя абсолютной честности: здесь негде спрятаться за эффектом.
«Реквием» и последняя загадка
Последний год жизни Моцарта овеян легендами, которые позже вдохновили драматургов и кинематографистов. В 1791 году, работая одновременно над «Волшебной флейтой» и другими заказами, он получил анонимный заказ на заупокойную мессу — «Реквием». Композитор, чьё здоровье уже подтачивала болезнь, работал над ним лихорадочно, и, по свидетельствам близких, всё больше ощущал, что пишет реквием по самому себе.
Он умер в декабре 1791 года, не успев завершить партитуру. «Реквием» дописывали ученики по оставленным наброскам и указаниям — и всё же даже в незаконченном виде это одно из самых потрясающих сочинений в истории музыки. Скорбь и утешение, страх Судного дня и тихая мольба о покое сменяют друг друга с такой силой, что трудно поверить в человеческое авторство. Многочисленные домыслы об отравлении и таинственном заказчике оказались по большей части вымыслом: заказ, как выяснилось позже, исходил от аристократа, желавшего выдать чужое сочинение за своё. Но легенда пережила факты — слишком уж красиво совпали ранняя смерть гения и месса по усопшим.
Наследие
Моцарта похоронили скромно, по обычаям своего времени, и точное место его могилы неизвестно. Но забвение ему не грозило ни дня. Уже вскоре после смерти его музыку издавали, играли и боготворили; Бетховен учился на его сочинениях, романтики видели в нём недосягаемый идеал, а XX век, переживший все возможные потрясения, вновь и вновь возвращался к его ясности как к источнику душевного равновесия.
В чём секрет этого притяжения? Пожалуй, в редком равновесии противоположностей. Моцарт умел быть весёлым, не становясь легкомысленным, и печальным, не впадая в отчаяние. Его музыка принимает жизнь целиком — со светом и тенью, смехом и слезами — и претворяет её в стройную, соразмерную красоту. Слушая его, мы словно на короткое время получаем возможность увидеть мир таким, каким он мог бы быть: осмысленным, гармоничным, полным достоинства. Именно поэтому Моцарт остаётся не музейным экспонатом, а живым собеседником — гением, чья ясность оказалась глубже любой глубины.
